Но вот вчера западные союзники высадились на французском побережье у Котентена. Брозовскому было интересно, что скажет на это Цонкель.
— Геббельс, понятно, разорется: «Мы сбросим их в воду! Мы их разгромим! Подождем, чтобы их заманить подальше…» Как думаешь, Мартин, чем это кончится?
— Пока еще сомневаюсь. Все-таки «Атлантический вал» — не шуточное дело. И потом, кто знает, может, у нацистов уже есть «чудо-оружие»…
— Это ты брось, с «чудо-оружием» или без него — судьба войны уже известна. Все было решено еще под Сталинградом. Мы говорим сейчас о большой политике. Американцы, судя по всему, хотят поспеть первыми.
— В Берлин?
— Вот именно.
— Знаешь, Отто, я очень долго боялся, что Советский Союз не выдержит. Так и быть, признаюсь тебе сегодня. Я всегда думал: хорошо, если бы правда оказалась на твоей стороне. Это было моим якорем спасения. Так оно и вышло. Но все, что произошло за это время… Фашисты совершали страшные зверства. Ведь они оставили за собой выжженную землю, и теперь я боюсь обратного: что будет, когда сюда придет русская армия? Представляешь себе, какова будет месть?
— А сам ты как себе представляешь это?
— Я…
Цонкель задумался.
— Н-да… Как я себе представляю месть?
— Независимо от того, кто придет сюда первым, — сказал Брозовский. — Ясно одно: нам надо быть едиными. Ошибки прошлого не должны повториться. И единственная гарантия этого — единая рабочая партия. Мы должны приложить все силы, чтобы создать ее уже сейчас.
— Вполне с тобой согласен. Хватит колошматить друг друга, этому больше не бывать. — Складывалось впечатление, что Цонкель искренне высказывает свои убеждения. Однако внезапно он сказал фразу, ошеломившую Брозовского:
— А не лучше было бы, если бы сначала Германию оккупировали западные страны? Ты представляешь, какая начнется бойня, если русские солдаты начнут мстить за все, что немцы причинили их стране, их семьям?
— Ну, и что ты предлагаешь? — сдержанно спросил Брозовский, хотя кипел от злости.
— Что предлагаю?.. Подождать. То, что было, ведь уже не повторится. Мы получили урок и дорого заплатили за него. Нам надо на первых порах вести гибкую линию, Отто. Таково мое мнение.
— А я думаю, что нам нужна очень твердая линия. — Брозовский произнес это так спокойно, что Цонкель посмотрел на него. — А расплаты не избежать. В программе нашей группы записано, что, когда пробьет час, мы немедленно должны захватить все ключевые позиции. По возможности, до того, как произойдет оккупация, и независимо от того, кто сюда войдет. И дело здесь не в гибкости, дело в том, что мы должны действовать, а не выжидать. Нам предстоит очень много наверстывать.
— Но чьими руками, кто у нас остался?
— Рабочий класс!
— А в каком он состоянии? Нацисты потянули рабочих за собой, как стадо баранов. И сделали их соучастниками своих преступлений. В результате каждый теперь боится.
— А с кем же ты мечтал осуществлять свою программу?
— С такими людьми нельзя построить ничего нового. Они испорчены.
— Слушай, Мартин, рабочие — они здесь, никуда не делись, народ существует. Временно классовое сознание, может быть, затемнено, но рабочие — живы. Не знаю, выживем ли мы… но рабочий класс будет жить всегда. Правда, фашисты хотят всех потащить за собой в пропасть, это ты верно сказал — хотят всех сделать соучастниками. Трудно предвидеть, насколько это им удастся. Но бесспорно одно: новая, наша Германия будет построена нашими силами, теми людьми, которые здесь живут.
Дальше они шли молча, погруженные в свои мысли, и расстались, не подав друг другу руки.
Подойдя к дому, Брозовский встретил жену, несшую за плечами корзину с кормом для кроликов, и помог ей снять груз.
По односложным ответам мужа Минна заметила, что он в плохом настроении. «Какая муха его укусила?» — подумала она.
Когда Брозовский поведал ей о своем разговоре с Цонкелем, она сказала:
— Просто не верится. Это что же, американцы нас будут спасать? Не своими ли «ковровыми» бомбежками? Нет, пожалуй, с ним надо быть осторожным; неужели он так ничего и не понял?
— Кое-что понял. Но он колеблется, как и прежде. У него одновременно надежда и страх, сомнения и слепота, понимание трагедии и боязнь ответственности. Но как можно опасаться возмездия, когда нацисты только еще готовятся окончательно рассчитаться с нами? Мы должны быть очень бдительными и сейчас и потом. А вправлять мозги Цонкелю — дело тяжелое.
Брозовский вытер пот со лба. «Да, сейчас очень, очень нелегко, — подумал он. — Но и потом будет не легче».
— На кого же можно положиться? Вроде бы кое-что он понял. Работает с нами, делает все, не трус… Может, фантазирует?
— Очевидно, хочет начать с того, чем кончил в тридцать третьем.
— Неужели он способен на такое безумие?
— И да и нет… Но это не меняет дела, мы пойдем своей дорогой. Люди нас поймут. Мы должны завоевать их доверие.
Минна подбросила кроликам зелени.
— Это зависит от каждого из нас. Надо работать еще больше.
Брозовский молча кивнул.
