Молодая проводница проверяла билеты в полупустом вагоне. Поезд шел очень медленно, казалось, он еле тащится от станции к станции. В Клостермансфельде объявили предупредительную воздушную тревогу. Неспокойно было ездить осенью сорок четвертого. Ловко передвигаясь по наружной ступеньке вдоль вагона, из купе в купе, проводница с тревогой поглядывала в небо. Она все время торопилась обратно, в то купе, где пассажир со шрамами на голове так интересно рассказывал. Только… неужели он не замечает, что за ним шпионят?
Она лихорадочно соображала: как бы дать ему знать? Этого толстяка она запомнила: в который раз он заводит разговор об одном и том же — наступление, контрнаступление, высадка американцев в Северной Франции, парашютные десанты, прорыв русских на Висле. С этого начиналось всякий раз. А кончалось обычно тем, что до Гетштедта толстяк успевал наметить себе жертву среди пассажиров. К концу июля число арестованных возросло до трех человек за каждую поездку. А однажды арестовали четверых; к счастью, им удалось скрыться в темноте. Но перед этим на вокзале завязалась драка, в которой провокатору крепко досталось. Генеральский заговор двадцатого июля дал возможность толстяку собрать обильный урожай. К концу осени число арестов несколько снизилось. Сегодня он опять расставил сеть, и жертва сама лезла в ловушку.
Проводница рывком открыла дверь и вошла в купе. Лицо ее, слегка загорелое и румяное, выражало решительность. Но, приблизившись к толстяку, она вдруг оробела.
Толстяк сидел у окна, слегка наклонившись вперед, и громко разговаривал. И хотя ветерок, ворвавшийся в купе, растрепал редкие волосы на его макушке, толстяк сделал вид, что не заметил вернувшейся проводницы. Она же, точно зная, что от его внимания ничто не укрылось, села таким образом, чтобы из-за спины толстяка видеть сидевшего напротив Брозовского.
— Вы так думаете, а?.. — громко кричал он, стараясь заглушить стук колес.
— Да, я так считаю. Война — несчастье. Да, да. Надо бы подумать о том, как нам выпутаться из этой истории. — Брозовский нахмурился.
Толстяк расплылся в улыбке.
— Вы действительно так думаете? — подчеркнуто переспросил он.
Проводнице показалось, что он набрасывает на шею собеседнику тонкую петлю.
В другом конце скамьи сидел рабочий. Глаза его были закрыты, но проводница видела, что он внимательно слушает, а веки опустил для маскировки. Женщина, читавшая иллюстрированный журнал, сидела с напускным безразличием, однако ее плотно сжатые губы и бледный лоб свидетельствовали о том, что она с тревогой следит за разговором.
— Я думаю, пяти лет войны с нас вполне хватит, — горячо сказал Брозовский.
— А как вы можете выпутаться из нее? Война есть война. Она продолжается независимо от нашего желания. Здесь уж ничего не поделаешь.
— Если каждый будет так рассуждать, то — конечно.
— А как рассуждаете вы? — в упор выпалил толстяк.
Брозовский не сразу нашелся.
— Я думаю так, как должен думать каждый разумный человек, — уклончиво ответил он.
— Это — пустые слова.
— Людям надоело! — взорвался Брозовский. — Бесконечные бомбежки, воздушные тревоги…
Он спохватился, поняв, что толстяк провоцирует его. «Зачем я ввязался в этот никчемный разговор о холодной осени и погибшем от дождей урожае? — думал он. — Минна сказала, что мы должны работать еще больше. Да, но только не таким дурацким способом», — укорял он себя.
Листовки он распространял без единой осечки. У него выработалась такая ловкость, что он доставлял листовку к месту назначения почти с сомнамбулической точностью и уверенностью. Товарищ в Клостермансфельде тоже был молодцом. Аккуратно и без проволочек он передавал дальше все, что получал.
— Бомбы, бомбы… Знаете ли, у генералов, которые двадцатого июля взялись за бомбы, чтобы избавиться от Гитлера, были такие же мысли: им тоже надоело, — усмехнувшись, сказал толстяк. — И что же?..
— Это не выход… — Брозовский заколебался, стоит ли говорить дальше. Он мгновенно почуял ловушку, в которую его заманил собеседник.
— А вы знаете иной? — Это прозвучало вполне добродушно. Толстяк явно забавлялся.
— Что вам на это сказать…
— Не знаете. Еще бы! Когда нужно ответить точно и определенно, никто не знает, что говорить. Я неправ?.. — Толстяк нетерпеливо ждал ответа.
— Почему же! Кое-что можно сказать…
Якобы спавший рабочий, потягиваясь, стукнул кованными ботинками по отопительной трубе под лавкой.
Толстяк усмехнулся над этой неловкой попыткой предостеречь загнанную в тупик жертву.
Брозовский поднял голову. Проводница округлившимися от страха глазами посмотрела на него из-за спины толстяка и подмигнула. Брозовский насторожился. Она дважды чуть повела головой в сторону сидевшего рядом с ней толстяка.
Но и шпик отнюдь не зевал. Он видел все, что делали четверо людей, находившихся в купе. Не ускользнуло от него даже то, что у читавшей журнал женщины дрожали руки. Прокашливаясь, он словно нечаянно толкнул коленом проводницу. Та испуганно отпрянула.
