Весь день до обеда он просидел дома с компрессом на запястье. Минна уговаривала его сходить к врачу. Но он отказался. После вчерашнего происшествия оберштейгер, а в особенности Бартель и Верфель сочли бы это уловкой. Нет, он не сдастся. Верфелю он еще скажет пару теплых слов. Ночью Минна встала и сменила ему компресс. Его рассказ о Бартеле, Бинерте и о скандале не произвел на нее особого впечатления.
— Всему виной жадность Ольги. Она дурака Эдуарда просто-напросто продала, сам он ни за что бы до этого не додумался. Деньги, деньги! Как только она слышит о деньгах, так сразу теряет голову, — решительно заявила Минна. — А то, что Бартель хочет воспользоваться случаем и дать тебе пинка, тоже меня ничуть не удивляет.
Брозовский ровно ничего не знал о том, что произошло на шахте. Он попросил объяснить, что случилось.
— Поговаривают о снижении расценок.
— Не слыхал. — Брозовский обвел взглядом товарищей. Толпа перед воротами росла. Вскоре уже сотни людей теснились вокруг него, надеясь узнать, каково положение вещей.
Бинерт проталкивался сквозь толпу с таким чувством, словно его вели сквозь строй. Никто не уступал ему дороги. В проходной охранник звонил по телефону. Брозовскому все еще приходилось отвечать на вопросы и выслушивать предположения. Он посмотрел на часы. Без десяти два. Ему нельзя опаздывать, нельзя давать им новый повод для придирок.
Он поспешил в душевую. Там оставалось лишь несколько человек. Они быстро натянули свои комбинезоны и, понурившись, затопали по лестнице наверх — на погрузочную площадку.
Снижение расценок? Предчувствие беды омрачило все лица.
Брозовский быстро скинул одежду и натянул комбинезон. Несколько откатчиков и тягалей, которые обычно спускались последними, окружили его, требуя объяснений.
Все были накалены до предела. Брозовский встал на скамейку и призвал к спокойствию. Кучка слушателей стала таять. О спокойствии они и слышать не хотели, знать правду — вот что им было нужно.
Брозовский поспешил в табельную, но его номерка на месте не оказалось. Тетцель только мрачно взглянул на него и ничего не сказал. Перед верхней приемной площадкой его остановили двое служащих и шахтный полицейский:
— Вы уволены!
Уволен! Ага! Брозовский мгновенно понял, с чем это связано. Оба служащих и полицейский проводили его до душевой.
— Вы назначены мне в свиту?
— Забирайте сразу все ваше барахло. Сюда вы больше не вернетесь, — раздраженно ответил полицейский.
У Брозовского не было с собой рюкзака, поэтому он свернул свою рабочую одежду в узел и перетянул его поясным ремнем.
Выйдя на шахтный двор, он хотел было сперва зайти в производственный совет. Но полицейский остановил его:
— Вход в здание управления шахты посторонним лицам воспрещен.
Брозовский пропустил его слова мимо ушей и направился прямо к зданию управления. Тогда полицейский преградил ему путь. Один из служащих вызвал подкрепление. У полицейских были в руках резиновые дубинки, и они пригрозили, что пустят их в ход, если он не подчинится.
Вся свита проводила его до отдела найма.
— Я требую дать мне возможность поговорить с оберштейгером.
Служащий смутился.
— Оберштейгера Кегеля с сегодняшнего дня больше нет на шахте. Он отозван в Эйслебен. Его замещает штейгер Бартель.
Бартель появился из соседней комнаты и швырнул бумаги Брозовского на барьер, разделявший помещение пополам. Было видно, что он ждал этого момента. В справке было написано:
«Брозовский Отто, откатчик, принят 4 апреля 1892 года, уволен 23 мая 1930 года за грубое нарушение производственной дисциплины».
В витиеватой подписи Брозовский узнал руку Бартеля. Над ней две буквы: «И. о.».
Брозовский порвал справку на мелкие кусочки и, улыбнувшись, спокойно, с чувством собственного достоинства, бросил их за барьер.
Бартель ожидал совсем иного. Ведь ему доложили, что Брозовского привели двое служащих и четверо полицейских, и он надеялся увидеть человека, доведенного до бешенства.
Он был разочарован, и в его наставительном тоне явно слышалась ненависть:
— Закон есть для всех закон, его надо уважать. Это касается также и кандидатов в производственный совет. Срывать выборные списки не рекомендуется. За это приходится платить дорогой ценой.
Свита проводила Брозовского за ворота. Он уже шагал вниз по улице в город, когда сзади раздался голос Рюдигера. Забойщик его участка сообщил ему, что Брозовскому не дали спуститься в шахту. И Рюдигер немедленно поднялся наверх.
Через небольшие окна в комнату доносился смех детей. Склон горы сверкал свежей зеленью, майский день улыбался людям.
Брозовский в задумчивости сидел за столом, под глазами у него были темные круги. Лишь рано утром возвратились они с Рюдигером из Эйслебена. Рюдигер тотчас же отправился на шахту, надо было успеть еще до начала первой смены известить людей о том, какой удар готовился им в Горнопромышленном управлении.
Брозовский услышал радостный визг детей и срывающийся петушиный голос Вальтера:
