Задний борт грузовика откинулся. Пятнадцать молодчиков в высоких сапогах и коричневых рубашках соскочили на землю. Верзила с бульдожьей челюстью подтолкнул Бинерта вперед и вложил ему в руку кусок кабеля. Свистнули стальные прутья. Мужчину, справлявшего нужду под окнами пивной, рванули за плечи и повалили на землю. Бинерт узнал худую спину своего напарника Боде. Пикетчики, стоявшие перед входом, взвыли от боли, когда на них обрушились удары стальных прутьев, с мясом сдиравших кожу, и бросились бежать в ближайшие переулки. Один свалился в кювет. Топча его, бандиты ворвались внутрь. Сидевшие за картами испуганно вскочили. Большой круглый стол опрокинулся, пиво из кружек, стоявших на полочках под столом, выплеснулось на пол. Хозяин спрятался за стойку. Несколько пивных кружек полетело в него. Чья-то длинная рука смахнула со стойки бутылки и стаканы, осыпав хозяина градом осколков. Затрещали стулья. С грохотом рухнула люстра. Теперь поле боя освещала одна-единственная лампочка, болтавшаяся на проводе. Юле Гаммер схватил стол; держа его перед собой как щит и опрокидывая все на пути, он двинулся навстречу налетчикам. «Бульдог» бросился ему наперерез. Юле схватил за ножку железный садовый стул. Бульдог взвыл от удара. Напрасно старался он сорвать с себя стул, который налез ему на голову, ободрав скулу до кости. Вооружившись чем попало, шахтеры бросились на бандитов. Из задней комнаты, где был штаб забастовки, выскочили Брозовский, Вольфрум, Рюдигер и другие.
Но Юле Гаммер уже добился перелома, так что им лезть в драку не пришлось. На их глазах какой-то костлявый тип вылетел в дверь, выбив дверные филенки. Налетчики оттащили его к машине и бросили в кузов, как бревно. Они выволокли на улицу и обезумевшего от боли Бульдога. Не в силах избавиться от железного ярма, он, спотыкаясь, брел по переулку, продолжая вопить. Остальные бандиты, судорожно хватаясь друг за друга, выкатились на улицу с громкими криками. Ушли от расплаты лишь те, кто успел добежать до машин. Некоторые уцепились за борта, но под ударами разъяренных рабочих упали и, вскочив на ноги, пустились наутек.
Бинерт еще до начала потасовки бросился бежать вниз по улице и скрылся в темноте. Его никто не видел. Кусок кабеля, который ему всучил Бульдог, он отбросил, лишь когда немного отдышался и пришел в себя.
Двадцать минут спустя после начала работы секретарь магистрата Фейгель положил перед бургомистром подробное донесение о ночных происшествиях и, как всегда, со скучающим видом стал наблюдать за тем, как Цонкель, шевеля губами, педантично изучает каждое слово.
Во время ночного обхода полицейский Меллендорф обнаружил окровавленного человека, который звал на помощь, и доставил его в участок. Пострадавший заявил, что подвергся нападению нескольких человек и был ими избит. Железный садовый стул, сковывавший его руки и плечи, удалось снять только с помощью слесарных инструментов. После перевязки пострадавший — управляющий Лёвентин из Шохвитца — был отпущен. Вследствие большой потери крови и общей слабости пришлось вызвать «скорую помощь», которая по настоятельной просьбе пострадавшего доставила его домой. Потерпевший показал, что был в гостях у знакомых в городе и на пути домой попал в уличную потасовку, которую устроили какие-то пьяные, по-видимому, забастовщики. Они набросились на него и избили. Так как потерпевший был человеком атлетического сложения, который, несомненно, сумел бы справиться с одним нападающим, следовало считать доказанным, что участников избиения было несколько. При допросе пострадавший показал, что темнота помешала ему опознать нападавших. Потому он вынужден подать жалобу на неизвестных.
Позже эти ночные бесчинства, по всей вероятности, приняли более широкий масштаб, потому что невдалеке от «Гетштедтского двора» тоже был слышен шум. Но Меллендорф, разумеется, не мог оставить раненого на произвол судьбы и заняться выяснением происходившего, тем более что его дежурство в полночь кончалось. Следующий ночной патруль тоже слышал подозрительный шум, но ничего конкретного установить не смог. Можно с уверенностью предположить, что нарушения ночного покоя исходили от забастовщиков, которые организовали противозаконные пикеты и не снимали их всю ночь.
Цонкель, нахмурившись, оторвал глаза от донесения. Вот оно, получай! Славно начался день, нечего сказать, а забастовка — и того лучше. Неужели нельзя обойтись без стычек? Сегодня даже уборщица заставила его ждать перед дверью. Когда он точно, минута в минуту, как всегда, пришел на работу, оказалось, что она еще не кончила уборку! Безобразие! Ему пришлось даже выслушивать ее воркотню.
— Свинарник, а не кабинет бургомистра! — жаловалась она, выметая пустые пачки сигарет и обрывки бумаги.
И нечего было возразить. Лаубе, Барт и другие составители списков в самом деле здорово накурили и насорили здесь.
Секретарь, уловив смену выражений на лице бургомистра, решил, что настал подходящий момент кое-что добавить к донесению.
