Громкий треск мотоцикла заглушил его слова. Из прихожей донеслись взволнованные голоса. Цонкель вобрал голову в плечи. Он делал это все чаще, когда не знал, как быть. Вот так история! Лишить пивную патента! Нет, секретарь, видать, рехнулся. До сих пор он об этом и слыхом не слыхал. Правда, он все всегда узнавал последним. В магистрате, как ни мал он был, каждый чиновник тянул в свою сторону. А сегодня вообще все шло вкривь и вкось. После такого начала, как нынче утром, этого следовало ожидать.
Колебания Цонкеля не укрылись от секретаря. Он отнюдь не потерял присутствия духа и назло обоим выложил еще один козырь.
— Полиции также небезызвестно, что вы приютили в своей пивной эту так называемую «пролетарскую самооборону». Зал превратился в казарму и учебный плац. О штабе забастовки я уже не говорю. У нас достаточно достоверных сведений об этом.
— Мое заведение открыто для всех. Входи, кто пожелает.
Шум за дверью усилился. Цонкель прислушался. Секретарь нанес последний удар:
— Мы знаем совершенно точно, кто у вас бывает. Нам также известно, что среди бастующих уже сейчас нет полного согласия, что они несут в кабак последние гроши, а ночью дебоширят. Потом их жены стоят у нас над душой и требуют помощи от бургомистра.
Трактирщик не нашелся что ответить. Он постоял еще немного, тяжело дыша и глядя на Цонкеля. Но так как Цонкель упорно молчал, он двинулся к выходу. Однако прежде, чем он успел отворить дверь, она распахнулась сама. И в кабинет внесло Меллендорфа. Он яростно жестикулировал, но десять человек, не столько следовавших за ним, сколько толкавших его вперед, не давали ему говорить. Беспомощно размахивая листком со множеством подписей, он тщетно пытался что-то сказать.
Цонкель предостерегающе поднял руку.
— Тише, тише. Прошу вас, успокойтесь.
— Что значит «тише, успокойтесь», Мартин? Двадцать горняков предлагают дать свидетельские показания, а полиция плюет на нас. Или в Гербштедте мы идем вторым сортом? — Тощий Боде говорил за всех.
«Что за бес в него вселился? — подумал Цонкель. — Бывало, из него и слова не вытащишь, а теперь орет заодно с коммунистами. Нынче сам черт не разберется в людях».
— Вот, здесь и здесь… Гляди как следует! — Боде показывал на ссадины на своем лице. — Эти сволочи повалили меня на улице под окнами пивной и чуть было не растоптали, а господин полицейский Меллендорф мне не верит. За всю жизнь я ни разу не давал ложных показаний. Хоть и не служил шесть лет в уланах, как некоторые, чтобы потом стать полицейским.
Цонкелю пришлось опять выслушать всю историю, секретарь опять непрестанно вмешивался, поддерживаемый теперь Меллендорфом, который вдобавок упрекнул бургомистра за то, что тот принял делегацию забастовщиков и выслушал ее.
— Но при чем здесь забастовка?
Боде пришел в ярость и начал орать. Он ведь не дурак, даже младенцу ясно, какая здесь каша заваривается. Но только зря. И пусть вся полиция перевернется, все равно это зря.
Позади стоял черный Вольфрум и неотрывно смотрел на Цонкеля.
Цонкель опять вобрал голову в плечи. Неудобно, что Боде и Вольфрум в этой делегации, а Боде к тому же скандалит. Это бросало тень на партию. Зачем они явились сюда в таком составе, да еще согласились на избрание в штаб забастовки? Вопреки призыву партии — выжидать? Непостижимо, как столь рассудительные люди дали себя завлечь в сети сверхрадикалов. Раньше они никогда не выступали с левыми требованиями, наоборот, — это ведь Вольфрум предложил его кандидатуру в бургомистры. Но Боде ведет себя так, будто он из гвардии Брозовского. А ведь когда-то был знаменосцем в рейхсбаннере[3]. Как на зло, устроил целый спектакль в присутствии этих двух церберов.
Так Цонкель называл про себя Фейгеля и Меллендорфа. Он еще не совсем забыл свое прошлое: нет, не забыл! Но товарищам тоже следовало держаться в известных рамках, кабинет бургомистра — не место для скандалов. А что касалось забастовки, то Лаубе и Барт держали его в курсе событий. Насчет этого между ними существовала твердая договоренность. Они бастовали, когда дело касалось законных интересов рабочих, и не отставали от товарищей. На то они и сознательные организованные рабочие. Сам он тоже делал четкое различие между постом бургомистра и членством в партии. Как бургомистр он стоял над партиями, а как социал-демократ — был полностью на стороне рабочих. Так он понимал свой долг. Воззрения Лаубе, а тем более Барта, не всегда совпадали с его собственными взглядами. Барт был немного индивидуалист, это объяснялось его происхождением и было простительно. Партия — не армия, всех под один ранжир не подводит. Но к этой пролетарской самообороне они и в самом деле не имели никакого отношения. А уж он тем более. Это компания Брозовского.
Руководил борьбой профсоюз, и никто другой. Легально и законными средствами, без всякой самообороны. Прав был Лаубе, когда говорил, что самооборона приведет лишь к нежелательным трениям с полицией. В итоге это только помешало аварийным работам и вызвало черт знает какие беззакония. Никто не имеет права подменять органы власти. Так далеко заходить нельзя.
