Он пришел к выводу, что в рассказе Боде много неправдоподобного, и указал на некоторые противоречия.
— Что ты несешь? Или я ошибся дверью? — Боде отступил на три шага. — Ты, собственно, за кого?
Секретарь тотчас принялся делать заметки. Каждая подробность спора между Цонкелем и Боде казалась ему важной. На всякий случай он взял из рук Меллендорфа листок со списком свидетелей.
Воспользовавшись первой же паузой, секретарь сказал:
— Список свидетелей является важным документом. Я считаю целесообразным, — обратился он к Цонкелю, — изъять его и направить в районное полицейское управление. Двадцать фамилий, и все как на подбор — забастовщики… Странно, что в полночь в этом кабаке оказалось столько людей. Мне представляется важным выяснить, чем они там в это время занимались.
— Ковыряли в носу! — крикнул кто-то.
Фейгель презрительно скривил губы. Он считал ниже своего достоинства отвечать на подобные реплики. Будь на то его воля, он сразу же учинил бы настоящий допрос. Разве это свидетели? Их место — на скамье подсудимых. Он не сомневался, что главные виновники и зачинщики беспорядков находились здесь, в кабинете. В их число входит и хозяин пивной, а Боде — один из вожаков. Чем больше он говорит, тем больше путается. Ну, кто поверит сказкам, которые он так упрямо повторяет. Преступники, напавшие на управляющего имением, обнаружены. Вот так-то. Не хватает только одного — самого хитрого…
— Я дам прокуратуре указание назначить следствие, — уронил он свысока. — Несмотря на преступную халатность, — эти слова явно предназначались бургомистру, а их весомость подчеркивалась последующей паузой, — несмотря на халатность, собрано достаточное количество фактов для выяснения истины. Пора переходить в наступление. Я полагаю, сказано достаточно.
Меллендорф, важный, как индюк, и толстый, как боров, счел своим долгом тоже вставить слово. Желая показать, что и он разбирается в законах, полицейский прорычал:
— При сложившихся обстоятельствах надо срочно произвести арест определенных лиц. Иначе возникает опасность преднамеренного запутывания следствия.
Тут Вольфрум стукнул кулаком по столу.
— Вели полицейскому выйти из кабинета! Или с тобой можно говорить только в присутствии полиции?
Цонкель побледнел. Он предчувствовал, что Вольфрум выкинет что-нибудь в этом роде, он ждал этого.
И дождался.
— «Гетштедтский двор» является также традиционным клубом социал-демократов. Там подают хорошее пиво, и туда ходят всеми уважаемые рабочие. Хозяин пользуется незапятнанной репутацией. Безобразие, что с ним обращаются, как с бродягой. Разве мы преступники? Я сам находился в задней комнате, — да, да, навострите уши, господин секретарь, — в задней комнате. Зала ратуши нам не дают, поэтому пришлось устроить штаб забастовки в пивной. Таковы порядки в этом государстве. Я сам не пострадал, но был свидетелем подлого налета. Это были настоящие убийцы. Вмешаться мне не пришлось, с ними уже расправились. Иначе…
Вольфрум говорил теперь за всех. Этого человека расшевелить было нелегко, он долго взвешивал каждое слово. Никто не знал этого лучше, чем Цонкель.
Секретарь смотрел во все глаза. Он явно торжествовал.
— Как так «убийцы», разве кого-нибудь убили? Нет? Я тоже об этом не слыхал. Значит, обычное преувеличение. Пропаганда!
Увидев выпученные глаза секретаря за стеклами очков, Вольфрум подумал: «Ишь, подлец, как глаза пялит. Того и гляди, выскочат. Хлыщ лупоглазый, руки чешутся твои зенки выцарапать».
— Слушай внимательно, господин Фейгель, чтобы не упустить ни одного «преувеличения». Вы — только секретарь магистрата, а не шпик, которому поручили найти улики против шахтеров. Понятно? Весь город знает, что вы самый бессовестный человек во всей ратуше. Если вы этого еще не знали, то теперь наконец услышали. К сожалению, мы, шахтеры, еще и платим вам жалованье. Придется это дело пересмотреть.
У секретаря перехватило дыхание. Лицо исказилось. Желтая кожа покрылась красными пятнами. Но это не остановило Вольфрума.
— Кому вы вьете веревки? Нам, забастовщикам? Бедняга! Не на таких напали. Смотрите, как бы вы раньше в петле не оказались. Вы для нас — что вошь под ногтем. А теперь оставьте нас с товарищем Цонкелем. Вы — лишний здесь и вообще.
— Я окажусь в петле? Вы смеете мне угрожать? Здесь, в ратуше, в присутствии полиции? Господин Меллендорф, господин бургомистр, вы свидетели!
Секретарь бросился вон, размахивая руками, как петух крыльями.
Цонкель не знал, что предпринять, и в нерешительности терся подбородком о белый крахмальный воротничок, который носил обычно летом. Товарищи говорят напрямик все, что думают. Как будто нельзя иначе, более дипломатично. Пытаясь спасти положение, он удержал секретаря, заметив, что нельзя все понимать буквально. Господин Вольфрум в пылу спора допустил…
— Я сказал то, что думал, Мартин, — холодно возразил Вольфрум. — Ведь это понятно всякому. Пошли, товарищи, здесь не место для нас. — Он направился к выходу и возле двери добавил: — Славная компания собралась вокруг тебя, товарищ Цонкель. Ты еще вспомнишь мои слова.
