СРЕДА. Был в «Соянабенд галери». Смеялся от души! Вильям Вегман показывал свои видеоленты. Народу масса. Вегман колготился возле своей аппаратуры. На экране — Вегман и собака. Он явно в ударе. Повалился на спину и подставил псу свою физиономию. Пес лизал. Второй видеофильм — Вегман передразнивает свою жену. В душе я ему посочувствовал. Бедняжка Вильям, моя Джуди — ангел по сравнению с миссис Вегман! Третья картина — Вегман пучит глаза, надувается: изображает чревовещателя. Смеялись до колик, забыв всякие приличия! Жизнеутверждающее искусство. Обязательно попробую дома.
ЧЕТВЕРГ. Попробовал видео дома. Аппаратуру достал. Надо разработать сюжеты. Прорепетировал с собакой. Пальма лизать мое лицо наотрез отказалась. Смазал мясным бульоном. Приманку взяла, но прихватила нос. Все смеялись до упаду.
ПЯТНИЦА. Еду на фестиваль искусств…
С фестиваля вернулся в прекрасном настроении, побежал в ванную и пустил воду.
— Джуди! — крикнул я. — Принеси-ка мне виолончель!
— Сэмик, бог с тобой, что ты говоришь?.. Где я возьму тебе виолончель?
Никогда ничего не допросишься в этом доме.
— Ну тогда хотя бы скрипку!
Джуди почему-то заплакала. Тогда я сказал как можно мягче:
— Джуди, детка, помнишь, ты всегда гордилась, что твой брат играет на кларнете? Где он?
— Разве ты сам не знаешь? Он давно в могиле.
— Да не брат! Кларнет! — вскипел я. — Или хотя бы игрушечный барабан нашего Бобби!
— Сэм, — всхлипнула жена, — если ты хочешь выкупать барабан, то для чего ты снял штаны?
Видимо, она принимала меня за сумасшедшего. Тогда я дал ей «Ньюсуик», и там она прочитала:
«Но ничто не могло сравниться в этом сезоне с решением Шарлотты Мурман играть на виолончели под водой. Это событие имело место в стеклянном аквариуме на Нью-Йоркском фестивале искусств и было гвоздем программы».
Играя на кларнете на дне ванны, я нахлебался воды и затем долго икал, но художественное бульканье, которое я издавал, было мне вознаграждением. Когда же из ванны вода перелилась и потекла в коридор, я увидел в этом символ нового течения в искусстве.
Правда, в отличие от авангардистов, которые на этом зарабатывают, мне придется заплатить соседям снизу за испорченный потолок, но это такая ничтожная жертва по сравнению с той радостью, какую я черпаю в искусстве!
Я мучительно завершал новаторский роман из жизни ученых. Его нетерпеливо ждали литературная общественность, моя жена и друзья, которые давали нам взаймы. Правление жилищного кооператива тоже из последних сил ждало окончания оригинального труда, пора было вносить сорок процентов за квартиру.
Я завяз в сцене страстного спора академика Евстропа Поросенкова (сквозной положительный герой) с доктором наук Транскрипцией Синекдохой. Я боролся со штампами, свойственными новаторскому роману, и добивался убедительной победы сложного крестьянского характера академика, бывшего пастуха, над рафинированной натурой Синекдохи.
Сцена топталась на месте, штампы лезли на бумагу, я метался и проводил критические дни на бегах! В то безысходное утро жена вошла ко мне и сообщила ледяным голосом:
— Послезавтра вносить сорок процентов. Или квартира, или…
— Какое или? — вскрикнул я, в отчаянии ложась на диван. — Не профанируй мучительный процесс…
Жена пожала плечами и вышла.
Я нервно зевнул и сел к столу. Я напрягся.
В это время Поросенков, маленький, шутливый, очень сильный старик в тигровом свитере, творчески высмеивал красивого, крупнотелого, внутренне расщепленного Транскрипция, Синекдоха развязно улыбнулся, прислушиваясь не к словам учителя, а к шлепкам из соседней комнаты, где занималась по системе йогов дочь Поросенкова астрофизик Агашка. Поросенков, чтобы пронять ученика, перешел от добродушной шутки к сарказму.
Синекдоха начал рычать про себя. Мне тоже не терпелось: через день вносить сорок процентов, а старик разговорился. Он избивал коллегу дубинкой логики, топтал сапогами аргументов. Это было невыносимо, мы с Транскрипцием заскрипели зубами, и он вдруг сказал.
— Закройте хлеборезку, шеф!
Даже я опешил, а старик просто пошатнулся, но, к сожалению, не вышел из рамок положительного героя, даже не вспылил.
«Пора типизировать и концентрировать, — подумал я. — Пора вносить».
Поросенков должен одержать высокохудожественную духовную победу! Где же интуитивный просчет? Почему так вял Транскрипций? Агашка! Она мало работает в этой сцене!
Тут же в кабинет отца вбежала Агашка, одетая в шорты (острый внешний и внутренний портрет). Доедая кусок черного хлеба, держа в руках ручную крысу, Агашка сказала:
— Батька, ты дашь мне денег на квартиру, а я скрою от маман, что ты участвуешь в мотогонках.
— По рукам! — согласился Поросенков и кинул дочери бумажник.
Агашка вывернула деньги и вышла, обдав Транскрипция арбузным запахом молодого здорового тела.
