Теперь она вспомнила Илью, вернее его руки – крепкие, мальчишеские, точно сплошь покрытые коркой из свежих и уже подживающих царапин, с твердыми мозолями от гребли. В то далекое лето Илья часто таскал ее на руках и без всякой болезни – наверное, ему просто нравилось возиться с малышами, странное вообще-то увлечение для мальчика его лет. Еще он катал ее на качелях, висевших почему-то над самым обрывом. Илья раскачивал качели высоко-высоко, так что Марине делалось и страшно и сладко одновременно. Она ни за что не хотела показывать ему свой страх и все кричала: «Еще! Еще!», хотя сердце, бывало, готово было выпрыгнуть из груди.
– Ну что, вспомнила? – Илья смотрел на Марину улыбаясь.
– Ага, – ответила Марина. – Вот только я не знаю, кем ты мне приходишься.
– Проще простого. Я себе для памяти даже родословное древо нарисовал, чтоб не путаться. Зайдешь потом ко мне в пристройку, покажу. Оно у меня там на стенке приколото. А ты мне… Ну как тебе объяснить? Вот у моей бабушки был двоюродный брат, некий Моисей Юзовский. В Гродно они жили. Так он твоей маме родной прадедушка, ясно?
– Ясно. – Марина засмеялась. – Нашему забору двоюродный плетень это называется.
– Ну не скажи. – Илья, кажется, слегка обиделся, но не выдержал и тоже рассмеялся. – А ты где белье развешивать собралась?
– Пока не знаю.
– У нас тут все на чердаке вешают, пойдем, покажу.
– Пошли.
И они отправились на чердак.
На чердаке Марину ждала новая неожиданность. На крыше, где ей, собственно, и положено было быть, оказалась полная голубей голубятня.
– Это Денискины, – объяснил Илья. – Он сам у нас – крылатая натура и до смерти любит, чтобы вокруг него все время что-нибудь летало. Вот смотри! – Илья распахнул окно, выбрался на крышу, осторожно встал во весь рост и взмахнул шестом. Голуби разом снялись и описали вокруг него ровный, красивый круг. – Ну как тебе? – крикнул Илья.
– Здорово! – откликнулась Марина, с восторгом глядящая из окошка.
– Вот и я думаю, – возвращаясь к ней, сказал Илья. – Ну а теперь бегом вниз, а то простудишься.
Он только сейчас заметил, что на Марине один только тоненький халатик.
Потом этот пестрый голубиный круг часто виделся Марине во сне, словно воплощение какой-то недоступной ей крылатой свободы.
День дежурства, несмотря на все изначальные тревоги, заканчивался хорошо. После приготовленного вдвоем с Женей ужина Марина собственноручно очень тщательно вымыла в кухне пол, оттерла до блеска плиту и уже по собственной инициативе протерла кафель на стенах. Кухня сразу заблестела, засверкала, в ней сделалось светло и в тысячу раз уютней, чем было. Марина вымыла засиженное мухами стекло, покрывавшее небольшую картину, висевшую над маленьким столом. На картине был замок, стоящий на вершине горы и освещаемый полной луной. У подножия замка сидел волк и, по всей видимости, на эту луну выл. Низ горы утопал в густых, непроходимых темно-зеленых лесах. По темно-синему небу, направляясь к полной луне, плыло большое сиреневое облако. Это Марина так думала, что оно плывет к луне, а так-то оно, может быть, и обратно плыло. Кто там его знает.
Вытерев стекло и повесив картину обратно, Марина еще раз с удовлетворением осмотрела плоды своего труда, выключила свет и вышла. На лестнице был полумрак, тускло мерцал ночник где-то наверху. Марина осторожно обошла спавшего на полу у первой ступеньки Руслана и стала медленно подниматься вверх. Усталые ноги не слушались ее, в голове все как-то плыло, и казалось очень тоскливым, что вот лезет она сейчас куда-то на самую верхотуру во все еще совершенно чужую комнату, а ее там даже никто и не ждет…
От жалости к себе Марине тоже вдруг захотелось завыть, как тому волку, но уж этого она себе позволить никак не могла! Так что вместо воя Марина только тихонько, тоненько заскулила: «У-у-у!» Бедная она, Марина, никто ее не любит, никому до нее нет дела, все ее позабыли. В скулении этом была, разумеется, изрядная доля самоиронии, но истина оставалась тем не менее на месте: Марине сейчас было очень одиноко. Она заглянула с лестницы в темный коридор второго этажа. Ни из-под одной двери никакого света. Да, долгонько она провозилась на этой кухне! Все уже, наверное, спят. И уже без всякой надежды Марина испустила последнее «у-у-у», чуть громче и тоньше предыдущих, после чего, не оглядываясь, полезла дальше, к себе наверх.
