В представлении ее матери любовь всегда существовала в единственном числе – если она и не была вечной, то, по крайней мере, новая могла возникнуть только после того, как умрет прежняя. Теперь Чарли видит, что любовь может иметь множественное число и даже несколько воплощений одновременно. Она наблюдает за тем, как Слэш и Остин припаивают новые провода, и видит, что каждый из них по‐своему красив. Удивительно, как жизнь дала ей именно то, что нужно.
Когда приходит время выходить, они торжественно поднимаются по лестнице из подвала, каждый прижимая к себе скороварку. Перед дверью Чарли осторожно ставит свою ношу на пол и завязывает шнурки кроссовок двойным узлом. Слэш отодвигает фанеру и выводит их наружу.
Фебруари ведет машину, Ванда строит маршрут с помощью гугл-карт. Длинные тени добавляют заброшенным улицам мрачности.
Она указывает на ответвляющуюся от Вайн улицу с односторонним движением, и Фебруари еле успевает повернуть руль.
Она знает, что Ванда не местная, хотя вполне вероятно, что у Восточного Колсона есть множество двойников по всему Ржавому поясу, по всей стране. До нее вдруг доходит, что они с Вандой почти не говорили о своем детстве. Для Фебруари присутствие Ванды настолько всепоглощающе, что всякий раз, когда она с ней, трудно думать о чем‐то еще, кроме этого момента. За это она и любит Ванду – точно так же, как любит Мэл за то, что наизусть знает все ее детские триумфы и неудачи. Она не может определиться, считать ли влечение сердца к противоположностям – не только своим собственным, но и противоположностям тех, кого оно любит, – его величайшей силой или главным недостатком.
Она паркуется, и дальше они идут по кварталу пешком, пока Ванда не указывает через дорогу на полностью черное здание, на парапете которого от руки написано: “Канистра”. Когда они входят и обнаруживают внутри бар, Фебруари на мгновение надеется, что исчезновение детей – это какое‐то заурядное происшествие по пьяни, хотя и на фоне мрачных событий.
Мы не обслуживаем несовершеннолетних, – сдержанно отвечает бармен на вопрос Фебруари.
И с легавыми не разговариваем! – кричит кто‐то с кухни.
Мы не ле… Мы не копы, – говорит Фебруари. – Вообще‐то мы из школы для глухих.
Тогда я скажу вам то же самое, что сказал копам, – говорит бармен. – Я бы заметил, если бы здесь была компания глухих детей.
Ну, на самом деле это не ответ, – говорит Фебруари.
Пожалуй, что так, – говорит он.
Фебруари пересказывает Ванде их разговор, когда они возвращаются к машине, хотя Ванда и так уловила суть. Они приближаются к детской больнице и объезжают вокруг всей территории, включая парковку, но детей нигде не видно. Более того, тут вообще никого не видно. Ванда бессильно обмякает на сиденье.
Она – человек формул, расчетов. Она ненавидит ошибаться. Фебруари успокаивающе гладит ее по плечу.
Улыбка Ванды едва заметна, но в уголках ее рта проглядывает озорство. Фебруари одолевает желание прикоснуться к ней, и она проводит пальцем по ее щеке. В этот момент она видит собственное обручальное кольцо и опускает руку обратно на колени.
Фебруари пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но эта мысль ее пугает. Она не хочет, чтобы ее ученики имели дело с полицией. Даже в случае пакета с говном существует потенциальная опасность смертельного исхода, пока полиция вольна прикрываться фразой “не реагировал на устные команды” в качестве оправдания.
Ванда указывает на пустую улицу.
Но она в это не верит. Теория Ванды нашла в ней отклик. Сначала она не может понять почему, но теперь снова и снова прокручивает в уме свой последний разговор с Чарли, вспоминает блеск в глазах девочки, когда она объясняла про замыкание проводов.
