Она ждала вспышки ярости, но Ванда просто уронила руки на колени.
Обычно Фебруари восхищалась тем, как хорошо Ванда умеет оценивать ситуацию, но сейчас эта проницательность раздражала. Потеря Ривер-Вэлли застала ее врасплох, и она злилась, что для Ванды это почему‐то не так. С другой стороны, Фебруари никогда бы не смогла понять, каково это – долго стоять в карауле перед лицом наступающего врага, видеть, как на тебя несется кавалерия, и не иметь возможности остановить ее. Если бы она была на месте Ванды и понимала, что ее сообщество на грани вымирания, она бы уже очень давно догадалась, что это когда‐нибудь произойдет.
Фебруари вздохнула. Было бы намного проще, если бы речь действительно шла только о деньгах – будь то деньги вообще или в том смысле, в каком средства, выделяемые на образование, распределяются исходя из политических соображений.
Какое‐то время они молчали, глядя друг на друга, и неловкость ощущалась не потому, что им было некомфортно вместе, а потому, что они не могли быть ближе друг к другу – недостаток видеосвязи, когда пытаешься установить зрительный контакт, но натыкаешься только на свой собственный взгляд.
Ванда кивнула.
Она указала на окно со стороны пассажира, как будто за ним было что‐то, в чем вещественно воплощалось их бедственное положение. Но там были только не по сезону теплый день и пустая автостоянка в последних лучах заходящего солнца.
Они с Вандой попрощались, Фебруари позвонила в любимый китайский ресторан Мэл и по дороге домой забрала заказ. Мэл приехала через несколько минут после нее и приятно удивилась при виде еды.
Я думала, сегодня моя очередь отвечать за ужин, – сказала она.
Что, я не могу иногда тебя побаловать?
Можешь, – сказала Мэл, наклоняясь, чтобы поцеловать ее.
Они поставили коробки на стол и разложили по тарелкам ло-мейн, свинину в кисло-сладком соусе и блинчики с зеленым луком.
Вкусно, – сказала Мэл, жуя блинчик. – Ты в порядке? У тебя красные глаза.
Фебруари кивнула. Обычно чем больше она замыкалась в себе, тем настойчивее Мэл уговаривала ее поделиться своими проблемами. Иногда это приводило к ссорам, но чаще всего Фебруари потом становилось легче, так что сегодня она ждала этого сеанса экзорцизма, почти надеялась на него. Но на этот раз Мэл была ласковой и уступчивой, а у Фебруари не было ни сил начать эмоционально тяжелый разговор, ни желания нарушать спокойствие.
Прошла еще одна неделя, а она по‐прежнему ничего не рассказала. Чем дольше она молчала, тем легче было увязать в складках лжи. Да и ложь ли это вообще, если она ничего не говорила?
Найти себе оправдание было легко: до февральского собрания у нее еще оставалась возможность притворяться, что она ничего не знает. Так ли нечестно с ее стороны хотеть насладиться последними неделями нормальной жизни в своем доме, со своей женой? У них с Мэл никогда не было другого общего дома, кроме этого. Но настоящая причина заключалась в том, что Фебруари со свойственным ей магическим мышлением нужно было еще немного оттянуть наступление будущего. Как только Мэл все узнает, она начнет строить планы, судьба Ривер-Вэлли определится окончательно, и пути назад не будет.
