Кешка мудро молчал, разглядывая приехавших с Арнольдом. Вот этого — круглолицего, веснушчатого крепыша в штормовке он знает. Борька Ефименко — правая рука Раткевича, которого бригадир в прошлой шабашке ставил старшим над бичами. Знаком Кешке и высокий, худой. Имя его он запамятовал, а фамилия при его почти двухметровом росте запоминающаяся — Короткий. Еще один компаньон Арнольда — маленький, щупленький очкарик. Это из новеньких, таких хлюпиков в прежней Арнольдовой шабашке не было. Поредели ряды «войска» Раткевича — в прошлый раз их шестеро приезжало.
Наконец Арнольд понял, что Кешка сегодня пока не расположен к светским беседам, и задал интересующий его вопрос:
— Полечиться не желаете, сэр?
Кешка разволновался, облизнул сухие губы.
— Не мешало бы…
Арнольд переглянулся с шабашниками, расхохотался.
— Похмелю тебя, Кешка! Однако при условии.
— Каком? — нетерпеливо спросил бич.
— Идешь ко мне в шабашку и приводишь пяток бичей.
Кешка нерешительно переступил с ноги на ногу.
— У меня другие планы, Арнольд.
— Планы у бича? Оригинально! — веселился от хорошего настроения Раткевич. — Серега, вытащи-ка из рюкзака пузырек портвейну!
Очкарик передал бригадиру «бомбу» бормотухи, от одного вида которой у Кешки заурчало в желудке.
— Утолим жажду, други мои! — ехидно сказал Арнольд. Он открыл бутылку, сделал несколько глотков, пустил по кругу. Очкарик отказался, а Ефименко с Коротким приложились. Кешка протянул руку за бутылкой, но Раткевич перехватил вино.
— Ну… Жду вашего решения, сэр!
Раткевич поболтал перед носом Кешки искрящейся на солнце жидкостью.
Кешка почти с ненавистью взглянул на него. Старые Арнольдовы штучки: унизить, затоптать, а потом великодушно бросить подачку. Больше всего Кешке хотелось сейчас сказать Арнольду: «Подавись ты своим пойлом!» — и, насвистывая, независимо уйти с перрона. Но бутылка в руках бригадира гипнотизировала его. Он уговаривал себя: да плюнь ты, пусть выкаблучивается! Пообещай, глотни бормотухи и смойся. Ради опохмелиться и честного человека обмануть не грех, а Арнольда — бог велел. С другой стороны — почему в шабашку к Раткевичу не пойти? Чем она хуже пахоты у армян или ингушей? Тем, что в закавказских и кавказских бригадах бичи получают подзатыльники, а в Арнольдовой — зуботычины? Зато Раткевич платит щедрее. Корейцы тоже не любят зарплатой делиться. Нет, двести колов в месяц и бутылка вина к ужину стоили одного-двух выбитых зубов.
— Ладно, — выдохнул Кешка.
— Что «ладно»?
— Согласен.
— Глотай и пойдешь с Борькой за бичами. — Раткевич бросил Кешке бутылку.
Кешка ловко перехватил ее, не пролив ни капли. Отвернувшись от шабашников, словно стеснялся их, он вылил не менее пол-литра вина в рот. Бормотуха прошла через горло, как через воронку — ни разу даже не вздрогнул кадык.
— Упало! — засмеялся Арнольд. Заулыбались и Борька с Коротким. И лишь очкарик брезгливо отвернулся от Кешки.
«Пижон!» — про себя обругал Кешка очкарика.
Бригадир, удостоверившись, что в бутылке не осталось ни капли, зашвырнул посудину в кусты.
— Топайте, Боря! Автобус в восемь ноль-ноль. Только придурка того, Булата, не берите!
— Без Булата нас всего трое бичей в Жаксах осталось, — ответил Кешка.
— Да… — ухмыльнулся Арнольд. — Вымирает ваш благородный род!
— Возьмем Булата. Я из него если не человека, то окончательного придурка сделаю! — посоветовал Ефименко.
— На безрыбье — и рак рыба, — равнодушно согласился бригадир.
Кешка почти точно знал адреса жаксынских бичей, Митяй обычно ночевал в заброшенном общежитии ПМК. Там же, если не ссорился с Митяем, должен быть и Ваня. Найти Булата еще проще: он далеко от кафе не отходил и ночевал в вагончике, служившем когда-то стрелковым тиром.
Уговаривать бичей долго не пришлось — им хоть и в зону, лишь бы там бухло выдавали. Правда, Булат не понял, куда это его полусонного, полупьяного тащат, но присутствие Кешки с Митяем успокоило его.
— Условия прежние: бесплатный стол, бутылка бормотухи к ужину и полтораста колов в месяц, — сказал перед посадкой в автобус Арнольд.
— В прошлый раз двести было! — заспорил Кешка.
— При хорошем поведении и ударном труде — накину! — успокоил его Раткевич. — А пахать будем в благодатном Клондайке, что в переводе с английского означает Кендыкты.
В автобусе Кешка задремал, и приснился ему мимолетный, странный сон, будто возвращается он в Липяны с Байкало-Амурской магистрали с аккредитивом на пять тысяч, в новенькой тройке и фетровой шляпе.
Будучи бичом-кочевником и потом, осевши в Жаксах, Кешка думал, когда память возвращала в прошлое, что вся его жизнь пошла наперекосяк со слов московской кассирши:
— На поезд «Москва — Владивосток» билетов нет! Если хотите, берите с пересадкой в Свердловске.
Больше суток торчать в Москве Мануйлов не захотел и взял билет с пересадкой.
