Его место неожиданно для всех займет Петросян Эдуард Мартиросович — начальник школы санинструкторов — неплохой парень и мой друг, но уж больно эмоциональный. Школа занимала левое крыло второго этажа госпиталя. Развал Советского Союза в 1993 году он перенесет весьма болезненно, начнет злоупотреблять алкогольными напитками и затем окончательно сопьется. Жена разведется с ним и уедет домой в Краснодар. Эдуард Мартиросович скончается в 1995 году от остановки сердечной деятельности. Как и предыдущий начальник, он будет похоронен на Кронштадтском кладбище. Петросяна сменит подполковник Рябчук, переведенный к нам с Северного флота. В Ленинградской военно-морской базе также произошли перемены. Полковника медицинской службы Егоренкова отправили на заслуженный отдых. Начальником стал его заместитель Горенко Алексей Юрьевич. Затем через четыре года его сменил полковник Шурга Тимофей Ярославович, а последний начальник медицинской службы, кого я запомнил перед увольнением в запас в 2000 году, был Ефимов Алексей Петрович.
В 1994 году была развязана первая чеченская война, которая закончилась странным перемирием в 1996 году. А через три года началась вторая чеченская кампания, которая длилась с 1999 по 2010 год. Все это смутное время шла беспредельщина и откровенный произвол на всех уровнях, продавались земельные участки не только муниципальной собственности, но и Министерства Обороны.
В Зеленогорском военном Доме отдыха Ленинградской военно-морской базы ночью сгорает столовая странным образом, только по периметру, вдоль стен. Шесть картин из запасников Эрмитажа, висевших в столовой, таким же странным образом исчезают, «сгорев» в странном пожаре. Никакой реакции со стороны командования медицинской службы Ленинградской военно-морской базы, в ведении которой находился Дом отдыха, не наблюдалось, хотя о странном пожаре и пропаже картин в газете «Новый Петербург» были опубликованы две мои статьи. Прошел месяц после выхода последней, третьей, статьи в газете «Новый Петербург». Тишина, никто-ничего, гробовое молчание. Даже подумал, что всем безразлична судьба шести шедевров Эрмитажа. Но я ошибался, мои статьи тихо прошлись по Петербургу. Мне позвонили Михаил Иванович Яровой с Владимиром Алексеевичем Алексеевым, ветераны военной медицины, поздравили с выходом статей и предупредили, что начальник Ленинградской военно-морской базы Шурга Тимофей Ярославович очень недоволен этим фактом.
Дом отдыха готовили к банкротству, а территорию — к продаже каким-то зарубежным олигархам. Старики и подсказали, что Шурга вывез из Дома отдыха «сгоревшие» люстры, ковры и другое имущество и хранит их на складе НЗ у майора медицинской службы Пивня (по-русски Петухов). Другую часть Тимофей Ярославович передал на хранение в Кронштадтский госпиталь Рябчуку. В ту же ночь позвонил Пивень и, смеясь, доложил, что Шурга только что на двух «Камазах» вывез из его склада спрятанные у него вещи в неизвестном направлении, ругаясь нецензурно в мой адрес. А утром следующего дня разлетелась новость: ночью сгорел деревянный склад в Кронштадтском госпитале, где хранилась часть вещей, вывезенных из Зеленогорского Дома Отдыха. Начали следы заметать.
В 2010 году мне в Северную Осетию вдруг позвонил Андрей Кирилов, мой старый приятель, и рассказал, что история о «сгоревших картинах» из Зеленогорского Дома отдыха имеет продолжение. Оказывается, часть картин обнаружилась в Лондоне на аукционе, и они сейчас в распоряжении частных коллекционеров. На тот момент Андрей еще работал в особом отделе Балтийского флота. Я сказал ему, что с картинами можно попрощаться навсегда, хотя непосредственные виновники хищения спокойно проживают в Ленинграде. Так оно и вышло.
Как-то в конце декабря 1996 года, около шести часов вечера, возвращался домой из поликлиники по своему устоявшемуся маршруту. На улице было морозно, а я забыл перчатки дома, пальцы на руках замерзли и просили тепла, но руки в карманы шинели не засунешь. Нельзя морскому офицеру руки в карманах держать, уставом морским не разрешается, как и ношение зонта в дождь. Приходилось терпеть, но в дороге мне еще десять-пятнадцать минут дефилировать, а мороз стал крепчать.
Дошел до конца улицы Советской, когда обратил внимание на двухэтажное строение, вернее, на освещенное окно на первом этаже, затем машинально скользнул взглядом по вывеске, висевшей на стене рядом с массивной дверью учреждения. И с окончательно сформировавшимся решением направился к двери библиотеки, ибо вывеска обозначала именно ее, график работы определял закрытие учреждения в 20.00. Открыл массивную дверь и вошел внутрь. Как же здесь было тепло. Большие чугунные батареи, явно дореволюционные, создавали зону комфорта в фойе библиотеки. Положил руки на батарею и сразу же одернул, она была невыносимо горячая. Сверху вдруг послышался строгий, но приветливый женский голос:
