- Досказать остается немного, - сказала миссис, Мердл, обозревая свой бюст, достаточно обширный дли того, чтобы поместить все ее бездушие, - но и это немногое делает честь вашей сестре. Я объяснила ей положение вещей, сказала, что Общество, в котором мы вращаемся, не может вступать ни в какие отношения с Обществом, в котором вращается она (хоть, без сомнения, весьма приятным), и что таким образом, она рискует подвергнуть весьма тягостным испытаниям семью, которой так дорожит, ибо мы вынуждены будем с пренебрежением смотреть на эту семью и даже (поскольку дело касается Общества) с отвращением сторониться ее. Одним словом, я обратилась к похвальному чувству гордости, столь развитому у вашей сестры.
- Я бы хотела, чтоб вы сказали моей сестре, миссис Мердл, - вставила Фанни, надув губки и обиженно тряхнув своей нарядной шляпкой, - что я еще прежде имела честь просить вашего сына оставить меня в покое.
- Вы правы, мисс Доррит, - сказала миссис Мердл. - следовало, пожалуй, упомянуть об этом раньше. Но меня отвлекли воспоминания о моих тревогах; ведь я тогда опасалась, как бы вы не передумали, если, несмотря на вашу просьбу, мой сын все-таки не оставит вас в покое. Я также сообщила вашей сестре (это я опять обращаюсь к той мисс Доррит, которая не выступает на сцене), что к случае подобного брака мой сын не получит ни шиллинга и останется нищим. (Упоминаю этот факт просто как лишнюю подробность; я. разумеется, не думаю, что он мог повлиять на вашу сестру, разве только в той законной и разумной мере, в какой подобные соображения влияют на любого из нас в нашем далеком от естественности Обществе.) В конце концов после нескольких замечаний, сделанных вашей сестрой в запальчивом и раздраженном тоне, мы с ней согласились, что опасаться нечего; и ваша сестра была столь любезна, что позволила мне отблагодарить ее с помощью моей портнихи.
Крошка Доррит посмотрела на Фанни с печальной укоризной.
- А также, - продолжала миссис Мердл, - пообещала доставить мне удовольствие побеседовать с ней еще раз, чтобы мы могли расстаться в наилучших отношениях, и поскольку это обещание уже исполнено, - заключила миссис Мердл, выбираясь из своего алого с золотом гнездышка и вкладывая что-то в руку Фанни, - я с разрешения мисс Доррит пожелаю ей всяческих благ и прошусь с ней как умею.
Сестры тоже встали и очутились у клетки попугая, который был занят тем, что клевал печенье и сейчас же его выплевывал. Увидя, что на него смотрят, он вдруг задергался всем телом, точно передразнивая кого-то; потом перевернулся вниз головой и запрыгал по стенкам своей золотой клетки, цепляясь за прутья твердым, хищным клювом и высовывая кончик черного языка.
- Прощайте, мисс Доррит, желаю вам всяческих благ, - снова сказала миссис Мердл. - Если бы мы дожили до чего-нибудь вроде золотого века, с какой бы я радостью водила знакомство со множеством особ, совершенствами и талантами которых я сейчас лишена возможности наслаждаться. Первобытная простота нравов - вот о чем я мечтаю! Помню, в детстве я учила одно стихотворение, оно начиналось, кажется, так: "О ты, индеец, чей та-та-та дух!" * Если бы несколько тысяч людей из Общества могли записаться в индейцы и уехать на острова, я записалась бы первая; но пока мы не индейцы, приходится, увы, жить здесь и вращаться в Обществе... Всего хорошего!
Сестры спустились по лестнице - одна пудреная голова впереди них, две пудреные головы сзади, - и вновь очутились на Харли-стрит, Кэвендиш-сквер, где никаких пудреных голов уже не было. Все это время старшая сестра сохраняла независимое и надменное выражение лица, а младшая - смиренное и робкое.
- Ну, Эми, - сказала Фанни после того, как они некоторое время шли молча. - Что ж ты ничего не говоришь?
- А что я могу сказать, - грустно отозвалась Крошка Доррит. - Ты его совсем не любишь, этого молодого человека?
- Его любить? Да он почти идиот!
- Мне очень жаль, - не обижайся, Фанни, ты ведь сама спросила, - мне очень жаль, что ты согласилась принять что-то от этой дамы.
- Ах ты дурочка! - воскликнула старшая сестра, так дернув ее за руку, что она пошатнулась. - Ну, можно ли быть подобной размазней! Беда с тобой, да и только! У тебя нет ни уважения к себе, ни настоящей гордости. Тебе нипочем, что за тобой таскается какое-то ничтожество, какой-то Чивери, - она выговорила это имя с величайшим презрением, - и точно так же тебе нипочем, если твою семью хотят втоптать в грязь.
- Не говори так, милая Фанни. Я делаю для семьи что могу.
- Ах, ты делаешь что можешь! - подхватила Фанни, ускоряя шаг. - Значит, если вот этакая барыня, лицемерка и нахалка, каких мало (разбирайся ты хоть сколько-нибудь в людях, ты бы это сразу поняла), если она плюет на достоинство твоей семьи, по-твоему, нужно поблагодарить ее за это?
- Нет, Фанни, разумеется, нет.
- А тогда заставь ее платить, несмышленыш! У тебя нет другого способа отомстить за себя - заставь ее платить, глупая девчонка, и употреби ее деньги с пользой для семьи.
