Обличитель дилижансов скрестил на груди руки, готовый продолжить свою обличительную речь к пользе всех, кто захотел бы ее слушать. Тотчас же нашлись у него и единомышленники, главным образом из сочувствия к пострадавшему. "Сущее бедствие, эти дилижансы, сэр", - сказал чей-то голос, обращаясь к Кленнэму. "Вчера на моих глазах дилижанс чуть-чуть не задавил ребенка", - отозвался другой. "А я видел, как дилижанс переехал кошку, подхватил третий, - а что, если б это была не кошка, а ваша родная мать?" И все совершенно недвусмысленно намекали на то, что, если Кленнэм пользуется каким-нибудь влиянием в общественных делах, он обязан употребить это влияние на борьбу с дилижансами.
- Уж мы, англичане, народ привычный. - продолжал старик, говоривший первым, - нам каждый вечер приходится спасать свою жизнь от этих дилижансов, мы и знаем, что на перекрестках надо держать ухо востро, не то от тебя только мокренько останется. Но каково бедняге-иностранцу, которому и невдомек, что ему грозит!
- Так этот человек - иностранец? - спросил Кленнэм, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.
В ответ со всех сторон послышалось: "Француз, сэр!", "Португалец, сэр!", "Голландец, сэр!", "Пруссак, сэр!", и среди этих противоречивых утверждений Кленнэм с трудом расслышал слабый голос, то по-итальянски, то по-французски просивший пить. Однако его слова были истолкованы по-иному. "Ах, бедняга! - зашумели кругом, - он говорит, что ему уже не оправиться; да оно и не мудрено". Тогда Кленнэм попросил пропустить его поближе к пострадавшему, сказав, что понимает его язык. Толпа тотчас же расступилась, и Кленнэм очутился у самых носилок.
- Прежде всего он просит пить, - сказал Кленнэм, оглянувшись. (Немедленно с десяток добровольцев бросились за водой.) - Вам очень больно, друг мой? - спросил он по-итальянски у человека, лежавшего на носилках.
- Да, синьор, очень, очень. Нога моя, ох, моя нога. Но как мне ни худо, я рад услышать звуки родной речи.
- Вы приезжий? Погодите, вот принесли воду. Дайте я напою вас.
Носилки были поставлены на кучу булыжника, возвышавшуюся у обочины мостовой. Слегка нагнувшись, Артур одной рукой приподнял голову лежавшего, а другой поднес стакан к его губам. Смуглый мускулистый человечек, черные волосы, очень белые зубы. Лицо живое, выразительное. Серьги в ушах.
- Вот и хорошо. А теперь скажите, вы приезжий?
- Да, синьор.
- И вы никого не знаете в этом городе?
- Ни одной живой души, синьор. Только сегодня и попал сюда, в недобрый час.
- А откуда?
- Марсель.
- Какое совпадение! Я тоже совсем недавно прибыл сюда из Марселя, и хоть я родился в Лондоне, чувствую себя здесь почти таким же чужим, как и вы. Не падайте духом. - Он обтер незнакомцу лоб, осторожно поправил куртку, которой было покрыто скорчившееся на носилках тело, и выпрямился, но, поймав обращенный на него умоляющий взгляд, поспешил прибавить: - Я не покину вас, пока вам не окажут необходимую помощь. Мужайтесь! Какие-нибудь полчаса, и вы почувствуете себя гораздо лучше.
- О, altro, altro! - воскликнул бедняга с оттенком недоверия в голосе; и когда носилки снова подняли и понесли, он свесил правую руку вниз и покачал в воздухе указательным пальцем.
Артур Кленнэм шагал рядом с носилками, время от времени ободряя пострадавшего ласковым словом. Вскоре они дошли до больницы св. Варфоломея, находившейся неподалеку, куда, однако, не впустили никого, кроме Кленнэма и людей, несших носилки. Пострадавшего деловито и хладнокровно уложили на стол, и его стал осматривать врач, явившийся молниеносно, как само Несчастье.
- Он почти не понимает по-английски, - сказал врачу Кленнэм. - Как по-вашему, тут что-нибудь опасное?
- А вот мы сначала посмотрим, - ответил врач, продолжая свое дело со вкусом и удовольствием, - а уж потом скажем.
Он щупал ногу одним пальцем и двумя пальцами, одной рукой и обеими руками, так и этак, сверху и снизу, вдоль и поперек, одобрительно кивая и делясь особенно интересными наблюдениями с подоспевшим коллегой; потом, наконец, похлопал пациента по плечу и сказал:
- Ничего, починим. Будет как новенький. Придется повозиться, но на этот раз мы ему ногу оставим.
Кленнэм перевел эти слова пациенту, и тот в избытке благодарности принялся целовать руки и у переводчика и у врача.
- Все-таки дело, по-видимому, серьезное? - снова спросил Кленнэм.
- Да-а, - ответил врач мечтательным тоном художника, погруженного в созерцание своего еще недоконченного шедевра. - Да, пожалуй. Сложный перелом бедра и вывих колена. Первоклассные случаи, и то и другое. - Он снова ласково похлопал пациента по плечу, как бы желая выразить свою признательность этому славному малому, сумевшему сломать ногу таким интересным для науки образом.
- Не говорит ли он по-французски? - спросил врач.
- По-французски говорит.
- А, ну тогда мы с ним столкуемся. Придется вам потерпеть немножко, друг мой, - обратился он к пациенту на этом языке, - но вы утешайтесь тем, что все идет как по маслу и скоро вы у нас сможете хоть в пляс пуститься. Ну-ка, взглянем, не найдется ли еще каких-нибудь непорядков и как наши ребра.
