Артур назвал свою фамилию и сказал, что его просил зайти сюда мистер Чивери – кажется, по поводу мисс Доррит.
Миссис Чивери тотчас отложила работу, встала из-за прилавка и, сокрушенно покачав головой сказала:
– Вы можете видеть его хоть сейчас, если потрудитесь заглянуть в окошечко.
С этими таинственными словами она провела посетителя в заднюю комнату лавки с маленьким окошечком, выходившим на темный грязный дворик. На дворе были развешаны на веревках мокрые простыни и скатерти, пытавшиеся (безуспешно вследствие недостатка воздуха) высохнуть, а среди этих развевающихся предметов сидел на стуле, точно последний матрос, оставшийся на палубе тонущего корабля и бессильный закрепить паруса, убитый горем молодой человек.
– Наш Джон, – сказала миссис Чивери.
Желая выразить как-нибудь свое участие, Кленнэм спросил, что же он там делает.
– Это его единственное развлечение, – ответила миссис Чивери, снова тряхнув головой. – Он никогда не выходит, даже на этот двор, когда там нет белья. Но когда развешано белье, которое может заслонить его от глаз соседей, он просиживает там по целым часам. По целым часам просиживает. Говорит, будто оно напоминает ему рощу.
Миссис Чивери еще раз тряхнула головой, провела передником по глазам в знак материнской скорби и отвела посетителя обратно в деловую область.
– Садитесь, пожалуйста, сэр. Наш Джон пропадает из-за мисс Доррит, сэр; из-за нее он разбил свое сердце, и я позволю себе спросить: какая польза от этого его родственникам?
Миссис Чивери, женщина благодушная и пользовавшаяся большим уважением на Конной улице за свою чувствительность и словоохотливость, произнесла эту речь очень спокойно и затем снова принялась качать головой и утирать глаза.
– Сэр, – продолжила она, – вы знакомы с их семьей, интересуетесь их семьей, имеете влияние в их семье. Если вам представится возможность оказать содействие планам, которые могут доставить счастье двум молодым людям, то ради нашего Джона, ради их обоих, умоляю вас оказать это содействие.
– Я так привык, – возразил Артур, несколько ошеломленный этим заявлением, – в течение нашего непродолжительного знакомства представлять себе Крошку… то есть мисс Доррит в совершенно ином свете, чем вы мне ее представляете, что, признаюсь, крайне удивлен вашими словами. Она знает вашего сына?
– Вместе росли, сэр, – сказала миссис Чивери. – Вместе играли!
– Знает она о любви вашего сына?
– О, господь с вами, сэр! – ответила миссис Чивери с какой-то торжествующей дрожью в голосе. – Да когда он приходит к ней всякое воскресенье, она не может не знать об этом. По одной его тросточке, если не по чему другому, она бы узнала об этом. Разве станут молодые люди вроде Джона заводить попусту тросточку с набалдашником из настоящей слоновой кости? Как я сама узнала? Именно по этому признаку.
– Может быть, мисс Доррит не так догадлива, как вы?
– В таком случае, сэр, – сказала миссис Чивери, – она знает об этом из собственных его уст.
– Вы уверены в этом?
– Сэр, так же твердо уверена, как в том, что нахожусь в этом доме. Я собственными глазами видела, как мой сын ушел, когда я была в этом доме, и собственными глазами видела, как мой сын вернулся, когда я была в этом доме, и знаю, что он сделал это.
Миссис Чивери произнесла эти слова с удивительным пафосом, которому обстоятельность речи и повторение одних и тех же слов придавали особую силу.
– Могу я спросить, каким образом он впал в угнетенное настроение, причиняющее вам столько беспокойства?
– Это случилось, – сказала миссис Чивери, – в тот самый день, когда я собственными глазами увидела, как наш Джон возвращался сюда, в этот дом. С того дня он не был самим собой в этом доме. С того дня не похож он на самого себя – на такого, каким был он за прошлые семь лет, с той минуты, как, наняв этот дом поквартально, я и его отец здесь водворились.
Особенная конструкция этой речи придавала ей убедительность показания под присягой.
– Могу ли я спросить, как же вы объясняете это превращение?
