В простой соломенной шляпе и легком летнем платье, с роскошными темными вьющимися волосами и удивительными глазами, на мгновение остановившимися на его лице с выражением, в котором уважение и доверие к нему сливались с робкой грустью за него, она сияла такой красотой, что для его спокойствия было очень хорошо (или очень дурно – он сам не знал наверно), что он принял мужественное решение, о котором так часто думал.
Она прервала минутное молчание, спросив, известно ли ему, что папа уже подумывал о новой поездке за границу. Он сказал, что слышал об этом. Снова наступило молчание, и снова она прервала его, заметив после некоторого колебания, что папа отказался от этой мысли.
«Они женятся!» – подумал он в ту же минуту.
– Мистер Кленнэм, – сказала она еще нерешительнее и боязливее, и так тихо, что ему пришлось наклонить голову, чтобы расслышать ее. – Мне бы очень хотелось поговорить с вами откровенно, если только моя откровенность не покажется вам навязчивой. Мне уже давно хочется поговорить с вами, потому что я чувствовала, что вы наш друг.
– Я могу только гордиться вашим доверием. Прошу вас, будьте со мной откровенны. Не бойтесь довериться мне.
– Я никогда не боялась довериться вам, – ответила она, подняв на него свой чистосердечный взгляд. – Я бы давно сделала это, если бы знала как, но я и теперь не знаю, с чего начать.
– Мистер Гоуэн, – сказал Артур Кленнэм, – должен считать себя счастливым человеком. Да благословит Бог его и жену его.
Она заплакала и попыталась поблагодарить его. Он успокаивал ее, он взял ее ручку, опиравшуюся на его руку, забрал из нее розы и поднес ее к губам. И ему показалось, что только теперь окончательно угасает надежда, тлевшая в его сердце и терзавшая его так жестоко, и с этого времени он стал казаться себе человеком, для которого романтическая пора жизни уже закончилась.
Он спрятал розы на груди, и они шли несколько времени медленно и в молчании под тенью развесистых деревьев. Потом он спросил ее веселым, шутливым тоном, нет ли еще чего-нибудь, что она xoтела бы сказать ему, как другу своего отца и своему другу, который на много лет старше ее; нет ли услуги или какого-нибудь одолжения, которое он мог бы оказать ей и чувствовать себя счастливым, что мог хоть немного содействовать ее счастью.
Она хотела ответить, но вдруг, под влиянием какой-то тайной грусти или сострадания к нему – кто мог бы определить это чувство? – снова залилась слезами и сказала:
– О мистер Кленнэм! Добрый, великодушный мистер Кленнэм, скажите, что вы не осуждаете меня!
– Мне осуждать вас? – воскликнул Кленнэм. – Милое дитя! Мне осуждать вас? Никогда!
Схватив обеими руками его руку и доверчиво глядя ему в лицо, она застенчиво старалась объяснить, что благодарна ему от всего сердца (что и было на самом деле источником ее волнения), и мало-помалу успокоилась. Время от времени он ободрял ее ласковым словом, пока они тихонько шли под медленно темневшими деревьями.
– Что ж, Минни Гоуэн, – сказал, наконец, Кленнэм с улыбкой, – у вас, значит, нет ко мне никакой просьбы?
– О, очень большая!
– Очень рад. Я надеялся на это, и не обманулся в своей надежде.
– Вы знаете, как меня любят в семье и как я люблю свою семью. Вы, может быть, не поверите этому, дорогой мистер Кленнэм, – прибавила она взволнованно, – видя, что я добровольно и сознательно расстаюсь с ней, но я так люблю ее!
– Я уверен в этом, – сказал Кленнэм. – Неужели вы думаете, что я сомневаюсь в этом?
– Нет-нет! Но мне самой странно, что я решилась расстаться с теми, кого так люблю и кто меня так любит. Это должно казаться такой неблагодарностью.
– Милое дитя, – сказал Кленнэм, – это совершенно естественно и неизбежно. Во всех семьях бывает то же самое.
– Да, я знаю, но не во всех семьях остается такая пустота, какая останется в моей, когда я уйду. Конечно, есть много девушек гораздо лучше, милее и совершеннее меня, конечно, я не много значу сама по себе, но для них-то я значу так много.
Любящее сердце Милочки переполнилось, и она зарыдала.
– Я знаю, как тяжело будет для папы мое отсутствие в первое время, и знаю, что я не буду для него в первое время тем, чем была так много лет. И я прошу и умоляю вас, мистер Кленнэм, именно в это время не забывать о нем и навещать его в свободное время, и говорить ему, что никогда во всю свою жизнь я не любила его больше, чем в минуту разлуки, потому что нет человека – он сам мне говорил это не далее как сегодня, – к которому бы он питал такое уважение и доверие, как к вам.
Кленнэм догадался, что произошло между отцом и дочерью, и эта догадка тяжким камнем легла ему на сердце; глаза его наполнились слезами. Он сказал веселым тоном, хотя не таким веселым, как ему бы хотелось, что ее просьба будет исполнена, что он дает ей честное слово.
