Между этим странным господином и Кленнэмом установилось взаимное понимание и согласие с той поры, как мистер Панкс упражнялся в чехарде, прыгая через мистера Рогга на дворе Маршалси. Когда карета двинулась прочь в достопамятный день отъезда семьи, оба проводили ее глазами и вместе ушли из тюрьмы. Когда пришло первое письмо от Крошки Доррит, никто не заинтересовался им так сильно, как мистер Панкс. Во втором письме, которое лежало теперь в кармане Кленнэма, упоминалось его имя. Хотя он никогда не высказывал своих чувств к Кленнэму и то, что он сейчас сказал, могло сойти за самую обыкновенную любезность, Кленнэм чувствовал, что Панкс по-своему привязался к нему. Все эти нити, переплетаясь между собой, делали для него Панкса в этот вечер настоящим якорем спасения.
– Я теперь совсем одинок, – сказал он. – Мой компаньон уехал по делу, и вы можете располагаться у нас как дома.
– Благодарю вас. Вы не обратили внимания на нашего Альтро, нет? – спросил Панкс.
– Нет. А что?
– Он веселый малый, и я люблю его, – сказал Панкс. – Но сегодня с ним случилось что-то неладное. Вы не знаете никакой причины, которая могла бы его расстроить?
– Вы удивляете меня. Нет, никакой.
Мистер Панкс объяснил, почему он предложил этот вопрос. Артур ничего не знал и ничего не мог объяснить.
– Вы бы расспросили его, – сказал Панкс, – так как он иностранец.
– О чем расспросить?
– Чем он так взволнован.
– Сначала мне нужно убедиться самому, что он взволнован, – возразил Кленнэм. – Он так усерден, так благодарен мне (хотя и благодарить-то не за что), так добросовестен, что несправедливо было бы выразить недоверие к нему, а в моих расспросах он может увидеть недоверие.
– Верно, – сказал Панкс. – Но, послушайте, вам нельзя быть хозяином, мистер Кленнэм, вы слишком деликатны.
– Ну, мои отношения с Кавалетто, – ответил Кленнэм засмеявшись, – нельзя назвать отношениями хозяина с подчиненным. Он зарабатывает себе на хлеб резьбой. Он хранит ключи от мастерской, сторожит ее через ночь и вообще состоит у нас кем-то вроде привратника, но у нас редко бывает работа по его части. Нет, я скорее его советник, чем хозяин. Его советник и банкир – так будет вернее. Кстати, Панкс, не странно ли, что страсть к спекуляциям, заразившая теперь столько народа, заразила даже маленького Кавалетто?
– К спекуляциям? – спросил Панкс, фыркнув. – Каким спекуляциям?
– Я говорю о предприятиях Мердля.
– О, помещение капиталов, – сказал Панкс. – Да-да. Я не знал, что вы говорите о помещении капиталов.
Оживление, с которым были сказаны эти слова, заставило Кленнэма взглянуть на Панкса в ожидании, что тот прибавит еще что-нибудь. Но так как он ускорил шаги и машина его заработала сильнее, чем обыкновенно, Кленнэм не стал расспрашивать дальше, и вскоре они пришли к нему домой.
Обед, состоявший из супа и пирога с голубями, был подан на круглом столике около камина и, увенчанный бутылкой хорошего вина, как нельзя лучше смазал маслом машину мистера Панкса, так что, когда Кленнэм закурил трубку с длинным чубуком, предложив другую гостю, этот последний пришел в самое благодушное настроение.
Сначала они курили молча, причем мистер Панкс напоминал паровое судно при попутном ветре, ясной погоде, спокойном море – словом благоприятнейших для плавания условиях. Наконец он первый нарушил молчание:
– Да. Помещение капиталов – вот как это называется.
Кленнэм бросил на него прежний взгляд и ответил:
– А!
– Я возвращаюсь к этому предмету, как видите, – сказал Панкс.
– Да, я вижу, что вы к нему возвращаетесь, – ответил Кленнэм, недоумевая, зачем это делает.
– Не странно ли, что эта страсть заразила даже маленького Альтро? А? – продолжил Панкс затягиваясь. – Вы это спросили?
– Да, я сказал это.
– Да. Но ведь все подворье заражено. Что вы думаете! Все до единого, кто платит и кто не платит, на всех квартирах, на всех углах встречают меня тем же: Мердль, Мердль, Мердль и только Мердль.
– Странно, что подобная зараза всегда распространяется так неудержимо, – заметил Кленнэм.
– Не правда ли? – возразил Панкс. Покурив с минуту менее спокойно, чем можно было бы ожидать, он добавил: – А все потому, что этот народ не понимает сути дела.
– Совершенно не понимает, – согласился Кленнэм.
– Совершенно не понимает! – воскликнул Панкс. – Ничего не смыслит в цифрах. Ничего не смыслит в денежных вопросах. Никогда не умел рассчитывать. Никогда не занимался этим, сэр.
– Да, если бы они занимались этим… – начал было Кленнэм, но мистер Панкс, не меняя выражения лица, произвел звук, до того превосходивший его обычные упражнения в этом роде, носовые и легочные, что Кленнэм замолчал.
– Если бы они занимались? – повторил Панкс вопросительным тоном.
– Мне показалось, вы что-то… сказали, – проговорил Кленнэм, не зная, как назвать его неожиданный звук.
– И не думал, – возразил Панкс. – Пока ничего. Может быть, скажу немного погодя. Если бы они занимались?..
– Если бы они занимались этого рода делами, – сказал Кленнэм, несколько удивленный странным поведением своего друга, – то, вероятно, смотрели бы на вещи правильнее.
