– Доррит? – повторил бледнолицый мальчуган (это был сын мистера Криппльса). – Мистер Доррит? Третий колокольчик, дернуть раз.
По-видимому, ученики мистера Криппльса пользовались дверью вместо тетради, так как вся она была исчеркана карандашом. Многочисленные надписи: «Старый Доррит» и «Грязный Дик» свидетельствовали о склонности учеников мистера Криппльса к выпадам личного характера. Кленнэм имел время сделать все эти наблюдения, пока ему не отворил наконец сам старик.
– А, – сказал он, с трудом припоминая Артура, – вас заперли на ночь!
– Да, мистер Доррит! Я рассчитываю повидаться у вас с вашей племянницей.
– О! – сказал тот задумчиво. – Поговорить с ней не при отце. Правильно. Угодно подняться наверх и подождать ее?
– Благодарю вас.
Повернувшись так же медленно, как медленно обдумывал все виденное и слышанное, старик поплелся по узкой лестнице. Дом был очень тесен, с затхлой, тяжелой атмосферой. Маленькие окна на лестнице выходили на задний двор, где виднелись веревки и шесты с развешанным бельем крайне невзрачного вида, как будто обитатели вздумали удить белье и выудили только никуда не годные лохмотья. В жалкой каморке на чердаке находился на колченогом столе неоконченный завтрак на двоих, состоявший из кофе и поджаренного хлеба.
В комнате никого не оказалось. Старик после некоторого размышления проворчал, что Фанни удрала, и отправился за ней в соседнюю комнату. Посетитель заметил, что она придерживала дверь изнутри. Когда дядя попытался отворить ее, она крикнула: «Нельзя, глупый», причем мелькнули чулки и фланель, и Кленнэм сообразил, что молодая леди еще не одета. Дядя, по-видимому, ничего не сообразивший, поплелся обратно, уселся и стал греть руки перед огнем – не потому, впрочем, что на самом деле было холодно, а просто так, без какой-нибудь определенной цели.
– Что вы думаете о моем брате, сэр? – спросил он, сообразив в конце концов, что делает, оставил печку в покое и достал с полки футляр с кларнетом.
– Мне было очень приятно, – сказал Артур, застигнутый врасплох, так как он думал о том брате, который находился перед ним, – мне было очень приятно найти его здоровым и бодрым.
– А! – пробормотал старик – Да, да, да, да, да.
Артур недоумевал, зачем ему понадобился футляр с кларнетом. Но ему понадобился вовсе не футляр.
В конце концов он заметил, что это футляр, а не пакетик с нюхательным табаком (тоже лежавший на полке), положил его обратно, достал пакетик и угостился понюшкой. И в этом он был так же медлителен, неповоротлив и вял, как во всех своих действиях, хотя легкая дрожь удовольствия тронула его старческие дряхлые мускулы в уголках рта и глаз.
– Эми, мистер Кленнэм. Что вы о ней думаете?
– Она произвела на меня глубокое впечатление, мистер Доррит, и я много думал о ней.
– Мой брат совсем бы пропал без Эми, – сказал старик. – Мы все пропали бы без Эми. Она очень хорошая девушка. Она исполняет свой долг.
Артуру послышался в этих похвалах, как вчера в похвалах другого брата, равнодушный тон привычки, возбуждавший в нем глухое чувство протеста и негодования. Не то чтобы они скупились на похвалы или не чувствовали того, что она делала для них, но они так же легко привыкли к этому, как и к остальным условиям своего существования. Хотя им каждый день представлялась возможность сравнивать ее с любым из них самих, тем не менее они, как ему казалось, считали ее положение совершенно нормальным и воображали, что ее роль в семье так же естественно принадлежит ей, как имя или возраст. Ему казалось, что в их глазах она вовсе не представляла чего-то необычайного для тюремной атмосферы, напротив – была ее принадлежностью, на которую они имели право рассчитывать.
Дядя снова принялся за свой завтрак – жевал хлеб, обмакивая его в кофе, забыв о своем госте, когда колокольчик позвонил в третий раз. Это, по его словам, была Эми, и он отправился впустить ее, что, впрочем, не помешало посетителю так ясно видеть перед собой его испачканные руки, грязное изможденное лицо и дряхлую фигуру, словно он все еще сидел на стуле.
Она явилась вслед за ним в своем всегдашнем скромном платье и со своей всегдашней боязливой манерой. Ее рот был чуть-чуть открыт, как будто сердце билось сильнее обыкновенного.
– Мистер Кленнэм, Эми, – сказал дядя, – дожидается тебя уже несколько времени.
– Я взял на себя смелость послать вам записку.
– Я получила ее, сэр.
– Вы не пойдете сегодня к моей матери? Кажется, нет, потому что назначенный час уже прошел.
– Сегодня не пойду, сэр. Сегодня меня не ждут там.
– Могу я пройтись с вами? Я мог бы поговорить с вами на ходу, не задерживая вас здесь и не стесняя вашего дяди.
Она выглядела смущенной, но все же согласилась. Он сделал вид, что отыскивает палку, чтобы дать ей время поправить растрепанную постель, ответить на нетерпеливый стук сестры в стенку и сказать несколько ласковых слов дяде. Затем он нашел палку, и они спустились с лестницы: она впереди, он за нею; дядя же стоял на пороге и, по всей вероятности, забыл о них раньше, чем они сошли вниз.
