После этого предисловия мистер Мигльс приступил к рассказу – рассказу, известному нам наизусть и давно набившему оскомину, рассказу о том, как после бесконечных проволочек и переписки, бесчисленных грубостей, оскорблений, невежественных замечаний милорды составили отношение за номером 3472, разрешавшее преступнику произвести некоторые предварительные опыты со своим изобретением за собственный счет. Как эти опыты были произведены в присутствии комитета из шести членов, причем двое из этих почтенных членов были слишком слепы, чтобы увидеть что-нибудь; двое из почтенных членов слишком глухи, чтобы услышать что-нибудь; один из почтенных членов слишком хром, чтобы подойти поближе, и один из почтенных членов слишком глуп, чтобы понять что-нибудь; как прошли еще годы, с новыми грубостями, оскорблениями и невежественными замечаниями; как после этого милорды составили отношение за номером 5103, в силу которого вопрос передавался на рассмотрение министерства околичностей; как министерство околичностей с течением времени отнеслось к этому вопросу так, как будто бы он был поставлен вчера и решительно никому не известен до сих пор; как изобретение было передано на рассмотрение трем Полипам и одному Пузырю, которые ничего не понимали в этом деле, ничего не могли понять в этом деле, ничего не хотели понять в этом деле и объявили, что это дело невозможное и неосуществимое; как министерство околичностей в отношении за номером 8740 «не усмотрело поводов отменять решение, к которому пришли милорды»; как министерство околичностей, вспомнив, что милорды не пришли ни к какому решению, поставило дело на полку в архив; как произошло окончательное объяснение с главой министерства околичностей сегодня утром и как этот медный лоб, имея в виду дело вообще, и рассматривая его при данных обстоятельствах, и разбирая его с различных точек зрения, высказал мнение, что в отношении этого вопроса могут быть намечены только два пути: или оставить его раз и навсегда, или начать все с самого начала.
– После этого, – заключил мистер Мигльс, – я, как практический человек, схватил Дойса за шиворот, объявил ему, что он, очевидно, гнусный злодей, дерзкий нарушитель общественного спокойствия, и вытащил его оттуда. Я вытащил его за шиворот из министерства, чтобы даже швейцар мог видеть, какой я практический человек и как хорошо понимаю официальную оценку подобных личностей. И вот мы здесь.
Если бы жизнерадостный молодой Полип находился здесь, то чистосердечно объявил бы им, что министерство околичностей исполнило свою функцию; что дело Полипов – цепляться за национальный корабль, пока только есть возможность; облегчать этот корабль, очищать этот корабль – значило бы сбросить их с него; что они готовы на все, лишь бы остаться на нем, и что если он пойдет ко дну вместе с ними, то это его дело, а не их.
– Теперь, – сказал мистер Мигльс, – вы знаете все о Дойсе. Кроме разве того – это вовсе не улучшает моего настроения, – что он даже теперь не жалуется.
– Вы, должно быть, очень терпеливы, – сказал Артур Кленнэм, взглянув на Дойса с некоторым удивлением, – и очень снисходительны.
– Нет, – ответил тот, – настолько же, насколько всякий другой.
– Но больше, чем я, готов побожиться! – воскликнул мистер Мигльс.
Дойс улыбнулся и сказал Кленнэму:
– Видите ли, я знаком с этими вещами не только по собственному опыту. Мне и раньше случалось их видеть. Мой случай не представляет ничего особенного. Со мной поступили не хуже, чем с сотней других, поставивших себя в такое же положение, не хуже, чем со всеми другими, хотел я сказать.
– Не думаю, чтобы подобное соображение утешило меня, если бы я очутился в таком же положении, но очень рад, что оно утешает вас.
– Поймите меня. Я не хочу сказать, – ответил Дойс со своей ясной простодушной манерой, устремив взгляд в пространство и как бы измеряя его своими серыми глазами, – я не хочу сказать, что это может вознаградить человека за его труды и надежды, но мысль, что это можно было предвидеть заранее, доставляет некоторое утешение.
Он говорил тем спокойным, рассудительным тоном, какой часто замечается у механиков, привыкших разбирать и соразмерять все как можно точнее. Этот тон был так же характерен для него, как гибкость большого пальца или манера время от времени сдвигать шляпу на затылок, точно рассматривая недоконченную работу и раздумывая над ней.
– Разочарован? – продолжил он, между тем как они шли в тени деревьев. – Нет, не думайте, что я разочарован. Оскорблен? Нет, не думайте, что я оскорблен. Все это совершенно естественно. Но когда я говорю, что люди, которые ставят себя в такое положение, всегда подвергаются такому же обращению…
– В Англии, – заметил мистер Мигльс.
– О, конечно, я говорю об Англии. Когда они отправляются со своими изобретениями в чужие страны, получается совершенно другое. Оттого-то столько народа и отправляется туда.
Мистер Мигльс снова разгорячается.
