– Что вы намерены делать с Крошкой Доррит? Неужели она вечно будет ходить сюда работать, вечно будет приходить сюда пить чай, вечно будет торчать здесь?
– Как можете вы говорить «вечно» такому полуживому существу, как я? Разве мы не будем все скошены, как трава в поле, и разве я не была подрезана косой много лет назад и не лежу с тех пор в ожидании той минуты, когда меня уберут в житницу?
– Так, так! Но с тех пор, как вы лежите – не мертвая, о, вовсе нет, – много детей, и юношей, и цветущих женщин, и крепких мужчин были срезаны косой и унесены, а вы вот лежите себе да полеживаете и даже ничуть не изменились. Наше с вами время, может быть, настанет еще не скоро. Говоря «вечно» (хотя я вовсе не поэтичен), я подразумевал: пока мы живы. – Мистер Флинтуинч, высказав все это самым спокойным тоном, спокойно ждал ответа.
– Пока Крошка Доррит тиха и прилежна и нуждается в той маленькой помощи, которую я могу оказать ей, и заслуживает ее, до тех пор, если сама не откажется, она будет приходить сюда.
– И это все? – спросил Иеремия, поглаживая свой рот и подбородок.
– Что же еще? Что же может быть еще? – проговорила она суровым тоном.
Миссис Флинтуинч снилось, что в течение минуты или двух они смотрели друг на друга через свечу, и, как показалось ей, смотрели пристально.
– Знаете ли вы, миссис Кленнэм, где она живет? – спросил супруг и повелитель Эффри, понизив голос и с выражением, вовсе не соответствовавшим содержанию его слов.
– Нет.
– Желаете ли вы, да, желаете ли вы знать? – спросил Иеремия с таким хищным выражением, словно собирался броситься на нее.
– Если бы я желала знать, то давно бы уже знала. Не могла я разве спросить у нее?
– Так вы не желаете знать?
– Не желаю.
Мистер Флинтуинч, испустив долгий значительный вздох, сказал с прежним пафосом:
– Дело в том, что я – случайно, заметьте, – узнал об этом.
– Где бы ни жила, – ответила миссис Кленнэм холодным мерным тоном, разделяя слова, точно читала их одно за другим на металлических пластинках, – она желает сохранить это в тайне, и ее тайна всегда останется при ней.
– В конце концов, может быть, вам просто не хочется признавать этот факт? – сказал Иеремия, и сказал скороговоркой, как будто слова сами собой вырвались из его рта.
– Флинтуинч, – сказала миссис Кленнэм с такой вспышкой энергии, что Эффри вздрогнула, – зачем вы терзаете меня? Взгляните на эту комнату. Если за мое долгое заключение в этих стенах, на которое я не жалуюсь – вы сами знаете, что я не жалуюсь, – или в награду за мое долгое заключение в этой комнате, я, которой недоступны никакие развлечения, утешаюсь тем, что мне недоступно и знание о некоторых вещах, то почему вы, именно вы, хотите отнять у меня это утешение?
– Я не хочу отнимать, – возразил Иеремия.
– Так ни слова более. Ни слова более. Пусть Крошка Доррит скрывает от меня свою тайну, скрывайте и вы. Пусть она приходит и уходит, не подвергаясь выслеживанию и допросам. Предоставьте мне страдать и находить облегчение, возможное при моих обстоятельствах. Неужели оно так велико, что вы мучите меня, как дьявол?
– Я предложил вам вопрос, вот и все.
– Я ответила на него. Итак, ни слова более, ни слова более. Тут послышался звук катящегося кресла, и зазвенел колокольчик, вызывавший Эффри.
Эффри, боявшаяся в эту минуту мужа гораздо более, чем загадочных звуков в кухне, как можно скорее и неслышнее спустилась с лестницы, сбежала по ступенькам в кухню, уселась на прежнее место перед огнем, подобрала подол платья и в заключение накрыла лицо и голову передником. Колокольчик прозвенел еще раз, и еще, наконец стал звонить без перерыва, но Эффри все сидела, накрывшись передником и собираясь с силами.
Наконец, мистер Флинтуинч, шаркая, спустился с лестницы в зал, бормоча и выкрикивая:
– Эффри, женщина!
Эффри по-прежнему сидела, закрывшись передником. Он, спотыкаясь, вбежал в кухню со свечкой в руке, подбежал к ней, сдернул передник и разбудил ее.
– О Иеремия, – воскликнула Эффри, просыпаясь, – как ты испугал меня!
– Что с тобой, женщина? – спросил Иеремия. – Тебе звонили раз пятьдесят.
– О Иеремия, – сказала миссис Эффри, – я видела сон.
Вспомнив о недавнем приключении в том же роде, мистер Флинтуинч поднес свечку к ее голове, как будто собирался поджечь ее для освещения кухни.
– Разве ты не знаешь, что пора пить чай? – спросил он со злобной улыбкой, толкнув ножку стула миссис Эффри.
– Иеремия, пить чай? Я не знаю, что такое случилось со мной. Но, должно быть, это то самое, что было перед тем, как я… как я проснулась.
– У, соня, – сказал Флинтуинч, – что ты такое мелешь?
– Такой странный шум, Иеремия, и такое странное движение. Здесь, здесь в кухне!
Иеремия поднял свечку и осмотрел закоптелый потолок, потом опустил свечку и осветил сырой каменный пол, потом грязные облупленные стены.
– Крысы, кошки, вода, трубы? – спросил Иеремия.
Миссис Эффри только качала головой в ответ на эти вопросы.
– Нет, Иеремия, я слышала это раньше. Я слышала это наверху и потом на лестнице, когда шла однажды ночью из ее комнаты в нашу, – какой-то шорох и точно кто-то дотрагивается до тебя.
