Кровь фюрера полностью

— Она ко мне приедет через пару месяцев.

— Как там сейчас?

— В Берлине? Он напоминает Нью-Йорк уменьшенных размеров. Хорошие рестораны, ночная жизнь кипит, если это тебя интересует. Американцы, англичане и французы создают странную атмосферу. Все там совсем не так, как раньше.

Он увидел, что старик с отсутствующим видом смотрит на деревья, словно задумавшись о чем-то своем. Он, Джозеф Фолькманн, узнал это выражение лица отца. Старик встал, взглянул на часы, пытаясь справиться с болью, прежде чем она завладеет всем его существом.

— Мама уже, наверное, приготовила обед. Не будем заставлять ее ждать.

— Пап…

Отец посмотрел на него, и Джозеф Фолькманн увидел розовый шрам на виске — след от раны, столь же ужасной, как и душевная боль, которая не проходит никогда.

Джозеф тихонько сказал:

— Все уже в прошлом, пап. В далеком прошлом. Но иногда я думаю, что тебе лучше поговорить об этом. Может быть, тебе станет легче.

Отец покачал головой.

— Поверь мне, Джозеф, разговоры тут не помогут. Я двадцать лет пытался что-то предпринять и понял, что лучше забыть обо всем. — Он посмотрел на сына. — Ты поймешь это, когда повзрослеешь, Джозеф. Нужно хоронить призраков прошлого, если можешь, а не воскрешать их. Пойдем, не будем заставлять маму ждать.

Он посмотрел старику вслед: костлявая сгорбленная фигура в большом тяжелом плаще из твида.

Он встал и пошел за своим отцом.

По периметру частные владения окружала высокая стена, но когда Эрнандес подъезжал к холму, он разглядел роскошные лужайки, купающиеся в солнечном свете, а сам дом едва виднелся за пальмами, высаженными вдоль длинной подъездной дороги.

Слово «дом» тут не вполне подходило, правильнее его следовало назвать особняком. Он стоял на холме, возвышаясь над городом, — огромный, двухэтажный, но, однако, не привлекал внимания, так как его стены были выкрашены в серый цвет. Воздух был влажным, а небо безоблачным. Эрнандес потел всю дорогу — и от жары, и от нервного напряжения, сжимавшего желудок. Он увидел, что кованые внешние ворота были открыты, и уже собирался заехать внутрь на своем ржавом старом красном «бьюике», когда увидел, как из-за угла вышел молодой полицейский — policia, — засунув руки за кожаный пояс, на котором болталась кобура с пистолетом.

Полицейский был очень молод, ему было лет двадцать — чистая кожа, плохо сидящая форма. Он сделал шаг вперед и поднял руку, приказывая Эрнандесу остановиться. Эрнандес резко нажал на педаль тормоза и высунулся из окна, протягивая журналистское удостоверение. Он улыбался, стараясь выглядеть дружелюбным.

Молодой полицейский изучал удостоверение с каменным лицом, а Эрнандес сказал:

— Николас Царкин. Старик. Самоубийство. Правильно? Мне нужно написать заметку об этом для газеты «Ла-Тард».

Коп внимательно посмотрел на него.

— Сюда нельзя.

— Это кто сказал?

— Капитан. Капитан Санчес.

— Велларес Санчес?

Полицейский кивнул. На его лице промелькнула неуверенность. Эрнандес посмотрел на копа. Тот нервно положил правую руку на кобуру, но упоминание имени Санчеса явно обескуражило его. Эрнандес решил этим воспользоваться.

— А Велларес сейчас там?

— Si.

— У тебя есть радио? — Эрнандес уже заметил рацию, пристегнутую к ремню парнишки.

Полицейский кивнул.

— Si.

Эрнандес быстро завел машину.

— Ну ладно, вызови Веллареса. Скажи ему, что Руди Эрнандес сейчас подъедет.

— Но капитан сказал…

Эрнандес быстро вырулил на дорожку, игнорируя протесты парня.

— И не забудь имя. Руди Эрнандес.

Красный «бьюик» проехал в открытые ворота. Эрнандес перехватил растерянный взгляд полицейского в зеркале заднего вида. Тот торопливо доставал рацию. Эрнандес улыбнулся и буркнул себе под нос: