Кровь фюрера полностью

— Старик умер полгода назад, а мама еще жива.

— На фотографии она? Где делали снимок?

— Это в Альберт-Холле, уже давно. Она была профессиональной пианисткой. Достаточно известной в свое время.

— А ты не хотел пойти по ее стопам?

Он отпил пива.

— Не-a. Таланта не было. — Он посмотрел на нее и сменил тему разговора. — Ты рада, что уезжаешь, Салли?

— Я хочу поехать в Нью-Йорк. О Боже, Джо, нам же действительно нечего скрывать от американцев, а им от нас. Наша организация занимается лишь обменом информацией, но у меня будет хорошая должность, и платят неплохо. С другой стороны, отсылать меня туда — это несколько расточительно. Посол за неделю узнаёт во время обедов больше, чем наши сотрудники за год.

— Пару дней назад мне звонил Дик Уолси. Он говорит, что немцы и французы собираются сворачивать проект.

— Ты имеешь в виду DSE?

Он кивнул.

— А ты ничего не слышала по этому поводу?

Салли Торнтон пожала плечами, играя с пуговицей блузки.

— Я знаю, что они об этом говорили, но ничего конкретного мне не известно. Если это правда, то сойдет на нет и сотрудничество разведывательных служб. — Она помолчала. — Кроме того, тебе не кажется, Джо, что это неоправданная трата денег налогоплательщиков? Судя по происходящему, я склонна верить Уолси.

— Почему?

— Потому что сейчас у всех финансовые трудности. У немцев, у французов, у нас. Когда лихорадит фондовую биржу, все начинают нервничать. А когда нация нервничает, тут уж каждый сам за себя.

— Ты слышала от Фергюсона какие-нибудь новые сплетни?

Салли Торнтон улыбнулась.

— Я с ним почти не разговариваю. Он такой глупый.

Фолькманн рассмеялся.

— А Петерс?

— Петерс говорит мне только, что у меня красивые ноги и что он хочет затащить меня в постель. — Она сделала паузу, заметив, что Фолькманн вновь уставился на ее ноги. — И что ты хороший офицер разведки. — Она взглянула на него. — Ладно, сколько можно говорить о работе? Когда ты летишь?

— В полдень. А ты?

— А я вечером. Скучаешь по Лондону, Джо?

— Иногда, но не очень.

Салли Торнтон откинулась на спинку кресла.

— А я не скучаю. Ни капельки. Это помойная яма, если хочешь знать мое мнение. — Она заметила, что он вновь посмотрел на ее ноги, и спросила: — Можно задать тебе очень личный вопрос, Джо?

— Насколько личный?

— Хочешь со мной переспать?

Когда Фолькманн улыбнулся, она улыбнулась ему в ответ и поставила бокал на стол.

— Но мне нужно будет встать в восемь.

Они сидели на лавочке, а осенние листья были собраны в кучки по всему маленькому парку.

Был ноябрь, и он приехал на выходные из Шотландии, где занимался на курсах по стрельбе. Светило солнышко, небо было бледно-голубым: один из ясных осенних дней, когда воздух такой чистый и вкусный, что приятно дышать. Отец завернулся в старый клетчатый плащ из твида, который всегда казался слишком большим для него. Они сидели на лавочке, и старик смотрел на него водянистыми карими глазами.

— Мама говорит, они отправляют тебя в Берлин.

Он кивнул и, увидев, как изменилось выражение лица отца, сказал:

— Это хорошая должность, папа. И раз в месяц я буду приезжать домой, так что ничего страшного.

— Это опасно?

Он улыбнулся.

— Нет, пап, не опасно. Это своеобразные сборы разведывательных служб. Тебе не о чем беспокоиться. Они не отправят меня на территорию по ту сторону Стены с пистолетом. А все те истории, которые ты читал о Берлине, как правило, лишь выдумки. Знаешь, о таком обычно пишут в книгах. В настоящей жизни все не так.

— Мама сказала, ты туда ездил в прошлом месяце.

— Меня туда посылали в трехдневную командировку, чтобы я увидел, как проходит операция. Я думаю, они пытались понять, действительно ли я хочу получить эту должность.

— А ты хочешь?

Он пожал плечами.

— Ну хоть какое-то разнообразие.

— А Анна?