До того как он познакомился с ней — около года назад, секс не играл никакой роли в его жизни: они с женой очень редко занимались любовью. Конечно, на публике они демонстрировали любовь друг к другу — для телекамер и газет. Его Карен не была сексуальной — этакая дурнушка, но все же она была идеальной женой для канцлера: верная, высокоморальная, консервативная.
А вот Лизль…
Двадцать три года, а тело создано для того, чтобы доставлять удовольствие.
Она медленно провела по его груди двумя пальчиками с розовыми ногтями и надула свои чувственные губки, а через мгновение ее рука начала неспешно ласкать его член.
— Тебе хорошо?
— Великолепно! — ответил Долльман.
Он удовлетворенно вздохнул, и Лизль спросила:
— Хочешь, я наряжусь для тебя?
— Да, во что-нибудь красивое, — сказал Долльман.
— А ты не опоздаешь в Шарлоттенбург?
— Да пошли они к черту!
Улыбнувшись, девушка убрала руку с его члена и стала на кровати на четвереньки, демонстрируя круглую попку.
Долльман любовался тем, как она медленно встает с кровати, покачивая бедрами, и подходит к комоду. Она открыла верхний ящик, вытащила пару коралловых шелковых чулок и эротично протянула чулки между пальцами. Потом она вытащила пояс для чулок — розовый, совсем крошечный. Она закрепила его на бедрах, и Долльман стал смотреть, как она медленно соблазнительно натягивает чулки на длинные красивые ноги. Подавив желание протянуть руку, схватить ее и взять прямо сейчас, Долльман решил продлить это мучительно-сладкое состояние.
Она надела пару коралловых туфелек на высоких каблуках и повернулась к нему.
— Иди ко мне… — сказал Долльман.
— Нет, я хочу сначала тебя подразнить.
Иногда в ней просыпалась кошечка, и она играла с ним. Долльману это нравилось, и он заставил себя подавить порыв. Девушка подошла и легла рядом с ним. Ее розовые ногти коснулись его ног, и вдоль позвоночника побежали электрические разряды.
Он подумал о том, что придется проводить Рождество в своем скучном доме со скучной семьей, когда он мог бы обладать телом женщины, которую по-настоящему любил.
Любая другая женщина уже начала бы скандалить по поводу того, что праздники ему приходится проводить с семьей. Но Лизль не жаловалась. «Я понимаю, liebchen. Ты ведь должен быть на Рождество там». Она замурлыкала и снова начала его ласкать, а Долльман расслабился и стал наслаждаться чувственным удовольствием.
Он сумел отвести от нее свет прожекторов без особых усилий. Кроме того, среди членов кабинета министров существовало негласное соглашение: личная жизнь должна оставаться именно такой — личной. Если, конечно, в нее не сунет нос пресса. И тогда нужно будет все отрицать или ложиться на дно. Многое зависело от женщины и ее понимания ситуации, в случае с Лизль ее нежелание афишировать их отношения вполне устраивало Долльмана. Лизль была дана ему в ответ на его молитвы.
— Расскажи мне об этой встрече.
Движения пальцев, ласкавших его эрегированный член, замедлились. «Ну! — захотелось крикнуть ему. — Не останавливайся!» Напряжение в чреслах становилось просто невыносимым.
— Как всегда, Вебер под каждой кроватью видит экстремиста. Он назначил экстренную встречу со спецслужбами на завтрашнее утро.
— В Бонне?
Долльман улыбнулся и покачал головой.
— В Рейхстаге.
Девушка нахмурилась.
— Это настолько серьезно?
— Вебер так считает.
Долльман не стал вдаваться в подробности. Федеральная безопасность — не та тема разговора, которую стоит обсуждать с любовницей. Кроме того, вряд ли девушку это все заинтересовало. Он не стал рассказывать ей, что Вебер дорабатывает указ о введении чрезвычайного положения для окончательного решения проблемы экстремистов, и для этого ему требовалась поддержка всего кабинета министров. План Вебера, включавший интернирование всех экстремистов, забьет последний гвоздь в гроб их кабинета.
Встреча в Рейхстаге проводилась в комнате № 4, в северной части здания. Это была тайная комната, к тому же очень необычная комната, и о ней практически никто из немцев не знал. Она была специально создана для исключения любой возможности прослушивания. Комната была подвешена в воздухе на восьми стальных штырях, выступающих из каждого угла, так что она ни в одном месте не касалась стен здания, пола и потолка.
Он почувствовал пальцы Лизль на своих бедрах и увидел, что она улыбается.
— Значит, у тебя не найдется отговорки, чтобы не остаться со мной сегодня.
Долльман улыбнулся. Совещание в Шарлоттенбурге закончится до полуночи, не позже, так что остаток ночи можно будет провести с Лизль, а потом ехать праздновать Рождество с семьей.
Девушка подставила ему свои великолепные груди и замурлыкала. Он положил руку ей на грудь, а она сказала:
— Я приготовлю ужин. Только для нас с тобой.
Долльман посмотрел в сторону окна, скрытого шторой. Даже во время их разговора он не мог забыть о том, что в двух машинах на подъезде к дому находятся трое вооруженных мужчин, а еще трое сидят в машине возле дороги. Риттер, как всегда, находился в кабинете внизу. Что касается ума, он, конечно, особыми способностями не отличался, но свою преданность и порядочность он доказал.
