– Было оно у меня когда-то, – печально ответил голос. – Века назад я был как все люди, ходил по земле и горя не ведал; грешил, конечно, как не грешить, все мы таковы. Потом встретил я человека, который даром владел особенным – нищих привечал, болезных исцелял, чудотворцем был, одним словом. Раскаялся я в своих грехах, и он простил мне их, и стал я одним из ближайших его соратников. Не ведал я, что судьбой мне уготовано, но он, он ведал все – и предупредил меня.
Слаб я был духом, господарь, слаб и жалок – трижды отрекся я от него. Прощения мне не могло быть, да я прощения и не искал: пошел – и удавился, только после смерти ждал меня не покой, а муки вечные, предписанные всем страшным грешникам. Теперь я здесь как судья, должен выбирать, кому в живых остаться, кому – пасть замертво; старая кровь еще запечься не успевает, как новый грешник гибнет в землях этих, что я сторожу. Что в той жизни, земной, что в этой, господарь, кровь покрывает руки мои, кровь несмываемая, и люди гибнут по вине моей. Знаешь, скольких погубил я, за коими грешки водились, казалось, незначительные, – ложь мелкая, лицемерие перед вышестоящими. Говорят, Бог милостив, да только, господарь, милость Его границы имеет; вспомни, скольких загубил ты, скольких загубишь еще, неужели достоин ты прощения? Мы с тобой, верно, одинаковы, ведь деяниями своими ты Его предал не меньше меня.
Марил слушал этот рассказ, и жуткий холод сковывал его изнутри. Знал он теперь, кому принадлежит этот голос, и ужас охватывал его беспокойную, грешную душу.
– Слушай меня, господарь, пропущу я тебя дальше – пропущу, потому что судьба твоя найдет тебя после, и погибель тебя найдет, и наказание за деяния твои. А пока иди дальше; поверь мне, то, с чем ты встретишься еще на пути к скале, страшнее смерти здесь, в самом начале, потому как даже ее не заслужил ты. Помни только: ежели и случится тебе завладеть мечом, победа твоя не свершится никогда.
Голос замолчал, пропал; не стало больше ощущения, что нечто неведомое витает в воздухе. Марил будто очнулся ото сна – и увидел, что они пересекли уже часть долины и что спутники его ничего не видели и не слышали; только Милу взирал исподтишка с тревогой на своего господина, потому как был свидетелем тому разговору, но обнаружить себя не мог. Тьма оседала на землю – плотная, густая, как туман, перекрывая даже огни светочей. Дружинники тихо переговаривались; Марил не слушал их, мучительно вглядываясь в темноту. Что могло быть страшнее смерти в самом начале, о чем предупреждал его голос? Что могло быть страшнее, чем погибнуть там, на земле, выложенной костями; на земле с обнаженными кустарниками, облитыми человеческой кровью?
Ответ пришел к нему незамедлительно – из темноты в их сторону направлялся огромный сноп света, даже не сноп, а шар, раздувшийся до невероятных размеров; и только при ближайшем рассмотрении можно было увидеть – то не свет, а огонь. Нечто ужасающее шло им навстречу, извергая огонь из своего нутра; спутники Марила схватились за сабли, но сам он застыл как вкопанный. Знакомые образы неслись на него бесконечной чередой; ему казалось, что пламя целиком поглотило его и нет этому пламени конца и края. Вот из огня возник образ женщины – она молила северного господаря, чтобы он пощадил ее мужа, но тот был непреклонен; палач отрубил несчастному голову на глазах у страдалицы, и плач ее еще долго мерещился свидетелям этой казни. Следом за женщиной появился образ ребенка, обнаружившего колдовские способности, – его казнили как взрослого, ведь колдовство в северных землях было запрещено, и даже возраст бедняжки не уберег Марила от этого страшного преступления. Увидел он в сонме искр и другого ребенка, мальчика, что обречен был теперь вести одинокую жизнь в вечном холоде – и не находил он выхода из собственных чертогов; были здесь больные, которых он отказался лечить, была даже нищенка, умоляющая о подаянии, но тогда он брезгливо проехал мимо. Казалось, из пасти чудовища вместе с огнем извергались все его грехи, все преступные деяния; жертвы его тянули к нему руки, рты их словно были раскрыты в безумном крике. Марил выхватил саблю из ножен, стал рубить отчаянно по головам своих жертв, но сабля проходила будто сквозь них; глаза их, как черные пустоты, зияли на кажущихся ржавыми лицах – создавалось впечатление, что они слепы, но при этом невидящий взгляд их устремлен был прямо на господаря. Наконец, чудовище выросло перед ним; у страшилища была драконья голова и туловище, покрытое чешуей, когтистые лапы ступали так, что вся земля сотрясалась под ними, раздвоенный хвост вздымался за спиной. Марил с трудом очнулся от колдовского марева и со всей силы рубанул саблей по страшилищу – оно вскрикнуло, зарычало, поднялось на дыбы; дружинники окружили его, пытаясь поранить.
– Думаешь, испугался я тех видений, которыми ты меня устрашить пытался? – взъярился Марил; его сабля прошлась ровно по морде адского создания, в то время как Милу удалось ранить чудовище в бок.
