Но тут было и другое. Подъехала «Швыдка медична допомога». Из нее выскочил фельдшер, к нему внезапно подбежал «космонавт». Из орущей толпы выскочил парень в тельняшке и шортах, на голове бандана, на груди желто-голубая лента. Воронцов, неожиданно для себя, схватился за четвертую ручку носилок. Побежали к Дому. Лежит в луже крови тело. Вроде бы мужское, но закопченное, не поймешь возраст. Переложили на носилки, «космонавт» кому-то врезал в живот. И побежали...
«Боги, боги, какой абсурд, какой кровавый абсурд», — подумал Воронцов, когда они дотащили раненого до «Скорой». «Откуда взялся этот милиционер? Нарушил приказ стоять и побежал вытаскивать раненого. Или этот, с ленточкой майданутых? Одни добивают, другие спасают». И тут взгляд упал на свою ленточку, так он ее и не снял, жовто-блакитную. Может у этого парня под тельняшкой наша, колорадская?
Или просто человек нормальный?
Появились еще «Скорые», еще люди стали помогать таскать носилки. А некоторые стояли вдоль коридора и старались пнуть, ударить тяжелораненых и обгоревших. Били по переломанным костям и ожогам третьей степени. По кашляющим кровью и потерявшим сознание. Били и по тем, кто таскал носилки.
Воронцов принялся за свою работу.
Генка куда-то пропал, что не мудрено в такой толпе.
Темнело. Воронцов обогнул здание, там, где столовая. Навстречу ему вышло трое. Немецкий флектарн, немецкие каски, немецкий ремень с пряжкой «Гот мит унс». Захотелось схватиться за оружие. Но его не было.
Лежала какая-то девочка. Один из реконструкторов поднял ногу, поставил ее на голову. Второй его сфотографировал. Третий поржал. Молодцы. В эти сутки им можно все. Наверное, именно так им сказали кураторы.
А время тянулось и бежало. Тянулось время внутреннее — казалось, прошло всего лишь несколько минут. А внешние часы бежали с огромной скоростью. Слишком много события в единицу времени. Когда на твоих глазах погибают десятки людей и смотрят в твои глаза с безнадегой, а ты ничем не можешь им помочь... Ворваться в толпу без оружия и дать по башке одному правосеку — да, совесть твоя будет чиста, а смерть бессмысленна. Или стоять и бесстрастно фиксировать на камеру массовое убийство, а потом жить с этим?
Струсил, да. Струсил сжечь тех девок на Дерибасовской, струсил вцепиться в горло убийцам здесь, на Куликовом...
А на Куликово как раз подъехала пожарная машина. Вместо того, чтобы начать тушить пожар — уже догоравший, конечно, — пожарные развернули лестницу к вышке, на которой висел флаг Одессы, под ним русский, украинский и белорусский флаги. Ловкий и юный майдановец в советской каске вскарабкался по лестнице, сорвал три флага из четырех. Толпа радостно взревела, полетели в черное небо петарды. И рев молодых глоток:
— Ще не вмерла Украины...
Взявшись за руки, бесы скакали под гимн окровавленной Родины. Мелькали прожектора, горячий пепел Одессы вздымался вверх. В это самое время депутаты и журналисты радостно рассказывали друг другу, что совесть нации убила десятки приднестровских и русских наемников в одесском Доме профсоюзов. В это же самое время, в прямой эфир шел стрим Леши «Скотобазы» Гончаренко, где он шарил по карманам трупов и доставал из них украинские паспорта.
Там погибли депутаты Одессы и поэты Мамы. Студенты и пенсионеры. Инженеры и конструкторы. Уборщица, пришедшая поливать цветы. Парень из Винницы, проходивший мимо. И много, много кого еще. И все они были гражданами бывшей Украины, стремительно превращавшейся в кровавый котел Европы.
Генку Воронцов так и не встретил, только получил СМС: «Норм». Домой добрался на такси, купил в круглосуточном бутылку водки, выпил половину из горла, но не опьянел. Попытался уснуть, но не смог в одиночестве.
А в шесть утра поехал обратно...
Вопросов не было. Может быть потому, что эти дети уже видели всё. И, может быть, вещи пострашнее второго мая. Хотя, как тут сравнить? Что страшнее — смотреть со стороны, как горят твои товарищи или неделю сидеть в подвале рухнувшего дома? У каждого свой предел и свой личный ад.
— Саш, чайку, а? — подошел, оглаживая бороду, дядя Коля.
— Чайку? Да, можно и чайку, — рассеянно ответил Воронцов, вертя сигарету в руках. И сразу, без перехода спросил:
— Дядя Коля, скажи мне, маршал поисковых войск Луганщины. Может быть, все это из-за меня? Может я вирусом каким заражен? Вирусом разрушения?
— В каком смысле? — не понял дядя Коля.
— В самом что ни на есть прямом. Родился и жил в нормальной стране. Гордился ей, любил ее. Только вошел в сознательный возраст, только в комсомол вступил — р-р-раз! — в три дня ни страны, ни комсомола.
— Так это ты во всем виноват? — хохотнул дядя Коля.
— Пойдем на улицу, душно что-то.
Вышли. Воронцов закурил, дядя Коля сунул под брючный ремень большие пальцы.
