– Зачем?
– Твоя мама сказала, что ей осталось чуть больше года.
– Кирилл для пиратов делал то же самое, – улыбаясь, говорю я.
Только всё равно чертовски грустно, и это никак не скрыть.
Эта маленькая девочка передо мной – боец. Всего тринадцать, а видела, знает и прошла через то, что легко сломило бы любого. Меня – уж точно. Город бездушников… Как вспомню – в дрожь бросает. А я пробыла там совсем немного.
Остаться на месяцы, а то и годы – не представляю, каково это.
– Ты можешь жить в штабе, – напоминаю я. – Если хочешь.
– Знаю, – говорит Вета, как мне кажется, только из уважения ко мне и моей идее.
– Но там нет никого твоего возраста, – договариваю я.
И вот тут Вета со мной согласна больше, чем была до этого.
– Но я буду приходить к тебе каждый день, ладно? – я осторожно придвигаюсь к ней ближе, а, оказавшись рядом, треплю её по волосам. – У меня ещё остались игрушки, которые я давно хотела передать в детский дом, но всё никак не могла, а теперь точно знаю, что они попадут в надёжные руки.
– Мне нравится этот заяц, – Вета прижимает мягкую игрушку к груди.
– Это была Славина любимая игрушка, – говорит мама, появляясь в комнате. – Она звала его Тимошей. – Подходит к нам. Меня бегло целует в лоб, а на Вету просто смотрит, но так… Вета жива и здорова, но в маминых глазах как-то слишком много сострадания. – Как твои дела?
– Хорошо. – Вета с мамой учтива и вежлива. – Очень вкусный был обед, Тамара Павловна.
– Тётя Тома, Вета. Мы уже об этом говорили.
Забавно. Не знаю, как здесь, но воспоминание о прошлой жизни, где маме не очень нравился мой друг Кирилл, вечно втягивающий меня в неприятности, в голове проигрывается отчётливо. Специально ли она старается игнорировать их с Ветой родство или для неё все дети в детском доме автоматически становятся “её детьми” – теперь я могу только догадываться.
– Извините, тётя Тома.
Мама качает головой. Ещё раз бегло осматривает нас и уходит к другим детям. Так она останавливается у мальчика, сидящего с воспитателем на полу и складывающего кубики, чтобы показать ему, как лучше построить домик, у двух близняшек, рисующих цветными мелками на пробковой доске, чтобы похвалить их за получившуюся картину, у самой старшей среди всех, кого я видела, девушки с густыми волосами, заплетёнными в толстую косу, чтобы поинтересоваться, что она с таким интересом читает.
Мама не любит свою работу в казённом доме с серыми стенами и облупившейся на оконных рамах краской – об этом она говорила мне не единожды. Но мама любит детей, которые никому не нужны, и только ради них она сюда возвращается.
Я снова обращаюсь к Вете. Задаю ей вопросы о том, как она провела день, а сама думаю, что, оказывается, всем нам, независимо от расы, нужно только одно – те, кому нужны мы.
Так Кирилл никогда не терял надежды, потому что отвечал за жизнь пиратов и сестры, которые, случись с ним что, могли не выжить. Так Лена улыбается, даже когда ей назначают первые серьёзные таблетки, потому что рядом с серьёзным, но потерянным видом стоит Ваня. Так мама откладывает заявление об увольнении в ящик стола, потому что дети, за которых она несёт ответственность, давно стали для неё больше, чем обычные рабочие будни. Так Влас оставил мне письмо, – и теперь я это точно знаю, – чтобы иметь возможность вернуться, если его будут ждать.
Так поступаю и я. Но в отличие от других, не только в чём-то одном, но в каждом своём действии, предыдущем и последующем. Я давно позабыла, что моя жизнь принадлежит мне, потому что её ценность перестала иметь для меня значение. А всё, что заставляет двигаться – это мысли о том, что будет с теми, кто мне дорог, если вдруг мне надоест играть в игры, в которых я всегда проигрываю.
Это неправильно. В моих руках молоток и гвозди, и я забиваю их в крышку гроба, в котором сама же и лежу. Весь мой мир в огне, и я – та, кто поливает всё вокруг бензином в попытке потушить пожар.
Я почему-то решила, что давно сбилась с пути, и поэтому окончательно отпустила штурвал, позволив судьбе самой управлять моей жизнью как брошенной в объятья стихии лодкой – и это вместо того, чтобы хотя бы просто выровнять её, остановить качку.
Маленький шаг – это всё-таки шаг. Пусть даже в неправильном направлении. Ведь это значило бы, что я пытаюсь, а не сдаюсь без борьбы.
Именно так поступила эта маленькая храбрая девочка передо мной, и её брат, и Ваня, и всё, кто, как я знаю, проходили через что-то, что могло бы заставить их думать о смерти так часто, что та начинала казаться не фантазией, а воспоминанием.
Я ведь защитница. И если я действительно хочу спасать других, я не имею права обесценивать собственную жизнь.
Это неправильно, и мне нужно… н ет, я обязана снова стать капитаном на этой лодке, даже если в итоге всё, что она сделает – это бесславно пойдёт ко дну.
***
Возвращаясь домой спустя около часа, проведённого за разговорами с Ветой обо всём сразу и ни о чём одновременно, я с удивлением нахожу у своего подъезда курящего Бена. Кончик его носа такой алый, что я примерно могу прикинуть – на морозе он простоял явно больше, чем нужно.
