После этого я, честно тебе скажу, перестал считать одинаковые дни, идущие друг за другом. Знаю, ты терпеть не можешь лирику, но прими как факт – благодаря тебе впервые за сто с лишним лет я наконец почувствовал себя живым.
Поэтому мне больно. Не хочу, чтобы ты думала, что предала меня. Теперь я знаю, что ты поступила так, как должна была. И если бы ты сделала по-другому, ты бы не была той, в кого я когда-то влюбился.
Моя Ярослава тоже была сумасшедшей, когда дело касалось спасения чужих жизней, несправедливо поставленных под угрозу, но было кое-что, о чём она не забывала даже в эти моменты: она всегда помнила, что после всего произошедшего будет обязана вернуться домой.
Пусть это будет тебе советом от самой себя. Спасай чужие жизни, но береги свою.
Влас”.
Я до последнего стараюсь не плакать. Сначала сворачиваю письмо и прячу его в первую попавшуюся под руку книгу, а уже потом возвращаюсь на кровать, сажусь и накрываю лицо ладонями.
Однако слёзы уже не идут. Вместо этого я просто тру глаза, запускаю пальцы в волосы и смеюсь . Влас так хорошо знал меня: то, к чему я шла непозволительно долго, он осознал гораздо раньше. Жаль только, в этот раз его не было рядом, чтобы указать нужный путь.
Или наоборот – счастье? Знак – пора бы думать своей головой?
В коридоре щёлкает открывающийся дверной замок. В квартиру вместе с запахом чего-то горелого из подъезда входят родители и Артур. Разговаривают. Бранятся, но в шутку. Ранее днём Артур выслушал их признание, простил и, развеивая все сомнения, не пожелал иметь никаких связей с Эдзе. Сказал, что у него уже есть отец, второй ему не нужен. В тот момент напряжение, повисшее в кухне, спало за секунду, а мама, пока папа с Артуром обнимались, поблагодарила меня за то, что я “такой упрямый борец за правду” .
Встаю и, не забывая, но принципиально игнорируя трость, выхожу, чтобы встретить семью.
– Привет! – первым со мной здоровается папа. – Давно дома?
– Не очень.
– Мы купили малиновый пирог! – восклицает Артур, тряся картонной коробкой с знакомым логотипом пекарни.
Я гляжу на циферблат часов, висящих на стене напротив.
– Одиннадцатый час уже, – сообщаю.
– Ты сама говоришь: для малинового пирога время есть всегда!
Продолжая распевать одну и ту же фразу, Артур быстро стаскивает ботинки и прямо в куртке следует на кухню, чтобы оставить коробку на столе. За ним идёт мама. Быстрым движением снимает с Артура шапку и встряхивает её, поднимая брызги растаявшего снега, попадающие Артуру на лицо. Тот фыркает, морщится, хохочет.
– Длинный был день, да? – спрашивает папа.
Когда мы равняемся, он обнимает меня за плечи.
Я хочу ответить на его вопрос, но на языке вертятся совсем другие слова. Поэтому лишь киваю. А когда переодевшийся Артур, мама и папа все собираются в кухне, занятый каждый своим мелким делом, я наконец чувствую, что собрала всю храбрость по каплям и готова сделать это.
Нина и Бен против. И у нас с ними, знаю точно, ещё состоится самый неприятный разговор за всё время нашей дружбы по поводу моего безрассудства и того, что подобные вопросы, касающиеся всех троих, нельзя решать поодиночке, но сейчас передо мной другая задача.
– Семья, – зову я из коридора. Жду, пока хозяева всех пар глаз выглянут, чтобы поймать мой взгляд, и тогда продолжаю: – Есть кое-что, что я хочу сказать вам, и я не собираюсь брать с вас обещание не злиться, потому что понимаю, это будет трудно. Просто помните, что я люблю вас, ладно?
– Ладно, – первым, и это при том, что с опозданием, отвечает Артур.
