Иногда наступают мгновения, когда я особо сильно скучаю по Власу. Отсутствие его ощущается физически, а нехватка переходит на клеточный уровень. Я не знаю, с чем это может быть связано. Я не была привязана к нему. Он мне нравился, и он был тем, на кого я могла бы положиться, но… Я начала влюбляться, я не была влюблена.
Возможно, тогда мне не хватает именно комфорта, который дарил Влас, просто находясь рядом?
Я раскрываю письмо. Передо мной исписанный плотными строчками и почерком, напоминающим искусную роспись, потёртый лист бумаги.
Несколько раз читаю первую строчку, где только моё имя, в надежде унять беспокойство, но всё бесполезно. Я понимаю, что в это ледяное озеро мне не зайти, если я буду останавливаться после каждого сделанного шага, а потому делаю глубокий вдох и долгий выдох за ним и начинаю читать вслух:
“Милая Ярослава!
Мне много лет, а я так и не научился складывать слова в предложения, поэтому заранее прошу меня простить. Но это не единственное, на что я не способен. Туда же – говорить тебе “прощай”. Это кажется неправильным, неестественным, как добровольно отдать часть себя со словами “я выживу и без этого”…
Вот только я не слышал, чтобы хоть в каком-либо из миров живые существа научились жить без сердца.
Мы были счастливы, знаешь? Писатели сотни лет слагали прозу о любви, художники посвящали ей полотна, режиссёры снимали картины, восхваляя её имя , но всё, что было у нас, было иным. Нас нельзя было назвать идеальными, но мы любили друг друга так сильно, что ни одно из сказанных нам в спину слов не имело значения.
Когда ты родилась, для меня, честно, ты была лишь очередным ребёнком в роду, которому я стал чем-то вроде… талисмана, не знаю. Или старой ненужной вазой, которая передаётся от предка к потомку. Забавно, если так подумать… Ну, не важно. Так вот, очередной ребёнок, какими были десятки до тебя. Ничего особенного: появившийся на свет человек, которому суждено было заполнить собой отмеренный отрезок истории.
Ты росла. Развивалась. Я только смотрел, как до этого смотрел, как рос твой отец, и твой дед, и твоя прабабушка, и представлял, как когда-то увижу твоих детей, и детей их детей, и так далее, пока мне наконец не надоест, но… ты сама решила, что всё будет иначе.
Я нравился тебе. Ты не скрывала этого ни от кого, даже от родителей, которые, в общем-то, были категорически против. Я, если честно, тоже. Знал, что из этого ничего не выйдет, и не видел смысла даже пробовать, а ты…
Боже! Ты сдаваться не собиралась. Была настойчива. Я не понимал. Думал, зачем, когда вокруг столько парней твоего возраста? А ты плевать хотела на мои непонимания. Говорила, мол, знаешь, что в итоге мы будем вместе, а мне приходилось только прятать глаза в сторону, когда на меня с презрением смотрел твой отец.
Все считали это подростковой глупостью. Все, кроме тебя. И где-то спустя полгода случай позволил тебе доказать свою серьёзность всем остальным, включая меня.
Тогда мы уже были друзьями. Довольно близкими, чтобы проводить время вместе, но недостаточн ыми , чтобы, скажем, делиться какими-то секретами… В общем, в один день я вернулся в Дубров после долгой рабочей поездки и внезапно свалился с болезнью. Что-то вроде человеческой ветрянки, разве что я был покрыт не красными прыщами, а фурункулами размером с фалангу большого пальца. Зрелище ужасное. Я заперся в квартире, потому что боялся, что это заразно, но многие вещи всё же не мог делать сам, и ты вызвалась помочь, заручившись поддержкой Дани как миротворца. Вы двое проводили со мной по восемь часов в день, пока я бодрствовал, а потом уходили, оставляя меня отдыхать на ночь. По крайней мере, я именно так и думал. Но однажды ночью мне стало очень плохо, и я начал задыхаться. Пытался дотянуться до телефона – но всё было бе з толку: я только уронил его на пол с прикроватной тумбочк и , вместе со светильником и книгой, которую читал перед сном.
Тогда я подумал – всё кончено. Закрыл глаза, позволяя недугу забрать меня, но услышал шаги в коридоре, и уже спустя пару секунд ты оказалась в моей комнате, а всё потому, что, оказывается, когда Даня уходил, ты оставалась, но пряталась в кухне, устроившись между холодильником и ку х онным гарнитуром – как раз там, где мне тебя было не видно.
Ты была со мной каждую ночь. Я болел чуть больше двух месяцев.
И под самый конец болезни, когда в слежке за мной уже не было смысла (но ты всё равно оставалась, просто уже не пряталась), я проснулся утром и увидел тебя, сидящую на полу, подложив под себя плед, и смотрящую что-то в телефоне. Ты была в наушниках и не слышала, как я позвал тебя. То, что было на экране, смешило тебя. Ты улыбалась.
Я навсегда запомнил эту улыбку, потому что именно в то утро растрёпанная, уставшая от бессонных ночей девчонка умудрилась претворить свой план в жизни – и я в неё влюбился, точно так, как, она говорила, будет.
