— Нет, серьёзно. Я никогда не думал, что можно испытывать нечто подобное к человеку, живущему за соседней стеной. У меня тоже есть свои кумиры. — Сказав это, Марсель резко наклоняется вниз. Шарит рукой под кроватью, достаёт небольшой пыльный рулон. Протягивает мне. — Вот. Ваня не разрешил повесить, сказал, чтобы я не занимался глупостью.
Я разворачиваю рулон. Это обычный плакат, и с него на меня смотрит футболист, имени которого я не знаю.
— Одно дело, стремиться быть похожим на идеал, до которого тебе никогда не добраться, а с другой… — Марсель пожимает плечами. — Но она и слышать ничего не хотела. А началось всё с той облавы в театре, помнишь? Когда вы теракт сорвали? То есть, конечно ты помнишь, ты же там была, и…
Марсель замолкает, поджимая губы.
— Что? — спрашиваю я.
— Наверное, это не то, о чём ты хочешь говорить. Извини.
Внезапно, — проходит, кажется, меньше мгновения, — и я начинаю видеть перед собой не мальчишку, а повзрослевшего, совершенно мне незнакомого и абсолютно разбитого человека.
Те, кто хоть раз был на войне, знают, что цифры — всего лишь цифры, когда дело касается возраста.
— Марс, — мягко говорю я. — Если ты винишь меня в её смерти — пожалуйста, но уходить, особенно сейчас, когда каждый так нужен штабу — это глупо! Тем более такой мальчик, как ты: сильный, смелый…
— Я не смелый, — перебивает Марс мягко. — Когда я увидел эту штуку, я дал дёру, прямо как Кали. Вот Марья — храбрая.
— И посмотри, как она кончила. Смерть переоценивают.
Как мантру повторяю сегодня вот уже в который раз. Может, тем самым подсознательно я пытаюсь убедить в этом себя же?
Смерть переоценивают.
Это не выход. Это не приносит облегчение. Это не делает тебя героем.
Смерть — это тупик в лабиринте жизни, состоящем из поворотов, спусков и подъёмов.
— Я не виню тебя, кстати, — произносит Марс. — Вообще не понимаю, почему ты могла об этом подумать. Это ведь не ты пыталась нас взорвать.
— Я могла бы обезоружить оборотней раньше, чем вы прибыли, и тогда…
— Вас было двое: ты и девчонка-оборотень. Плюс официант, который смотрел на пушку как на восьмое чудо света. Вы бы не справились против толпы, даже если брать в расчёт то, насколько ты хороша.
— Думаешь, я хороша?
— Была бы у нас доска славы, ты бы висела там в самом центре.
Я улыбаюсь поджатыми губами.
— Спасибо. — Когда Марсель забирает у меня из рук плакат и телефон, я успеваю схватить его за предплечье. — Пожалуйста, оставайся. Ради Марьи. Она бы наверняка очень не хотела, чтобы ты сдавался.
— Собственно, будь она рядом, причин сдаваться и вовсе не было, — отвечает Марс.
Я понимаю, что парень ещё ничего толком не решил. В его голосе, при всей серьёзности слов, чувствуется неуверенность.
— Знаешь, если я и останусь, то только при одном условии, — продолжает Марс, видя, что моё внимание полностью приковано к нему. — Ты возвращаешься в «Дельту» в качестве защитника.
— Я не могу, — я качаю головой. — Сейчас я сильно сдаю позиции и совершенно не в форме.
— В память о Марье, — настаивает Марс, зная, по чему нужно бить. — Когда она узнала, что меня в «Дельту» взяли на твоё место, она меня чуть не прибила. К тому же… Я тоже не могу. Только не после того, что случилось.
От того, какое решение я сейчас приму, зависит слишком многое. Марс, как бы сказал Дмитрий — отличная боевая единица, если смотреть с одной стороны, но с другой, будь я на его месте, я бы невероятно сильно хотела и чертовски рьяно стремилась бы уйти, убежать, исчезнуть, раствориться — совершить с собой что угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от места, причинившего мне столько страданий.
При всём желании поступить по справедливости, я поступаю правильно. И не чувствую совершенно никакого удовлетворения от своих слов, когда произношу:
— Ладно. Ради Марьи.
Марсель кивает. Оборачивается назад, бросает на кровать телефон и плакат. Затем подходит к сумке и вытряхивает её содержимое обратно на пол.
Он остаётся.
Совет дистанционно принял кандидатуру Лии в качестве добровольца, а Влас, как единственный представитель Совета в Дуброве, поставил печать на её руке. И всё это — под благодарный взгляд самой Лии, негодование Дмитрия и моё облегчение.
До тех пор, пока в Дуброве не оставалось ни одного безопасного места, я буду стремиться, чтобы те, кто мне дорог, находились как можно ближе.
Теперь Лия живёт в штабе в комнате с остальными добровольцами. Их оказалось не так много, как я представляла, однако позже мне объяснили, что это не все, носящие печать. Многие попросту перестали выходить со штабом на связь, испугавшись происходящего. Кто-то даже предпочёл сторону врага, и в этом мне виделась логика: инстинкт самосохранения подсказывает нам изначально выбирать более сильную сторону.
Но тот факт, что я понимаю дезертиров, не значит, что я вижу оправдание их поступку.
Несмотря на причины, они навсегда останутся предателями в наших глазах.
— О чём задумалась? — спрашивает Лия.
