— Иногда самый храбрый поступок, который ты можешь совершить — это рассказать правду или попросить о помощи.
Я качаю головой:
— Всё равно не понимаю.
— Ты уже здесь, — Валентин машет рукой, указывая на меня и себя. — Это — твой первый шаг в правильном направлении. Осталось самое незначительное — довести дело до конца.
— Он умнее, чем мне сначала казался, — делится своим наблюдением Рис. — Ты бы его послушала.
Валентин не знает, в чём именно состоят мои проблемы. Он, возможно, думает, что это какая-то ерунда вроде неудачи на тренировках или трудностей в личной жизни. Или же теоретический страх смерти на войне, которую мы сейчас ведём. А может тени прошлого в лице близких, которых я уже потеряла.
Валентину кажется, что он видит меня насквозь, потому что он и представить себе не может, как глубоко на самом деле зарыт корень моих проблем.
— Я боюсь, — произношу я, и почему-то шёпотом.
— Чего? — обеспокоенно уточняет Валентин.
— Мои секреты касаются не только меня, и я не хочу, чтобы кто-то пострадал.
— Это очень благородно, — произносит Валентин без издёвки — он и правда это имеет в виду. — Только как долго ты сможешь держаться, ограждая других и принимая весь удар на себя?
Хороший вопрос. Я гляжу на Риса. Мне не нужно задавать ему вопрос вслух, чтобы получить ответ — Рис и так находится в моей голове.
— Шизофреники долго не живут, — говорит Рис, отходя от камина. Заводит руки за спину. Походка у него вальяжная, спокойная. Словно хозяин здесь именно он. Я сразу вспоминаю Авеля и то, как он вёл себя, когда мы с Беном пришли к нему в кабинет.
Всё-таки, между внуком и дедом было гораздо больше общего, чем они оба могли предполагать.
— Может, ты и прав, — признаю я.
Валентин удовлетворённо кивает, хотя я не уверена, к кому конкретно обращалась: к нему или к Рису.
— Итак, давай начнём всё сначала. — Валентин возвращает на нос очки. Откидывается на спинку дивана и снова принимает свою «рабочую» позу: нога на ногу, ладони, сцепленные в замок, ложатся на колено. — Ты хотела поговорить, и я здесь, чтобы выслушать тебя.
После разговора с Валентином я чувствую себя выжатой сильнее, чем на любой тренировке или даже на поле боя. Мне не впервые за долгое время пришлось рассказывать кому-то о своих переживаниях, но именно этот разговор кажется мне самым значимым. Я подошла слишком близко к линии, которую можно назвать гранью. И хотя про возвращение из прошлого я не упоминала, и всего остального хватило, чтобы вывести из спокойного состояния даже такого профессионала, как Валентин.
Я видела, как дрогнули его плечи, стоило мне только замолчать. И как остекленел его взгляд, когда он спросил, вижу ли я Христофа и сейчас, а я ответила, что да.
Я поднимаюсь в комнату «Дельты» и застаю там одного Марселя. Что странно, предыдущие пять дней мы ни разу не пересеклись: то я бродила где-то, то, по возвращению, находила его кровать либо ещё пустующей, либо уже. Сейчас Марс возится в распахнутом настежь шкафу. Я притормаживаю в дверном проёме, пользуясь тем, что парень меня не замечает. Марсель руками скидывает одежду с полок шкафа, роняя её на пол. Затем поднимает, комкая, и толчками загоняет в стоящую в ногах спортивную сумку.
— Ты куда-то собираешься? — спрашиваю я.
Марсель пугается, не предвещая неожиданного гостя, и вздрагивает, роняя часть одежды мимо сумки.
— Переезжаешь в другую комнату?
— Ага, — бросает Марсель, как мне кажется, слишком грубо. — В ту, которая находится в квартире моей матери.
— В смысле?
— В том, что я не могу больше здесь оставаться.
Сказанное Марселем загоняет меня в тупик. Я пытаюсь подобрать слова, но вопросов слишком много, и всё, на что меня хватает — это произнести:
— Я не понимаю.
Расправившись с одеждой, Марсель достаёт из заднего кармана штанов мобильный телефон. Взмах рукой — и аппарат летит в мою сторону. Я едва успеваю среагировать, чтобы поймать его.
Не задавая вопросов, нажимаю на кнопку блокировки. Экран загорается, и на его заставке я вижу то, что разбивает моё сердце на тысячу осколков.
— Вы встречались? — спрашиваю я.
— Встречались, — с ухмылкой повторяет Марсель. — Мы были лучшими друзьями с самых пелёнок. Она подарила мне мой первый футбольный мяч и заставила записаться в школьную команду, тогда как мать ответила категорическим отказом, объясняя это моим надуманным талантом. Она кричала на меня так, что заставила бы даже самого Авеля её испугаться. — Я непонимающе клоню голову в сторону, но это не укрывается от Марса. Подняв сумку с пола и перенеся её на кровать, он продолжает: — Нет никого опаснее, чем слепо верующий в свою правоту человек.
— Мне очень жаль.
Марсель поднимает на меня глаза. Выдыхает достаточно долго, чтобы мне понять — даже если сейчас он промолчит, ему определённо есть, что сказать.
— Спасибо, — произносит он наконец. — Знаешь, она ведь тебя очень любила.
— Знаю.
