Последние вводные слова Антона. Затем он даёт команду приступить к разминке. Сначала мы бегаем по периметру тренировочного зала различными способами: трусцой, спиной вперёд, приставным шагом, с захлёстом голени. Потом распределяемся в шахматном порядке и приступаем к махам и наклонам.
Есть своеобразное, но всё-таки преимущество в том, чтобы не помнить, как владеть своим телом в тренировках — я могу позволять ему самому справляться с заданиями, отключая голову и вообще ни о чём не думая.
В такие моменты я отдыхаю даже лучше, чем ночью.
— Ты вылетишь, — говорит Бен.
Антон просит разбиться на пары, и Бен, не задумываясь, хватает меня за рукав футболки и тянет в самый дальний угол.
— С чего это? — интересуюсь я.
— С того, что ты не сможешь продемонстрировать Капитану Америке свои способности без партнёра, приказа или стрессовой ситуации.
Упражнения у Антона прям как в лучших традициях школьной физкультуры — именно там я последний раз, садясь на пол и держась за руки со своим партнёром, растягивала мышцы.
Это вызывает двоякие эмоции: с одной стороны, ностальгию, а с другой заставляет задуматься о возрасте Антона и отсутствии его профессионального опыта как инструктора.
— Ты снова хочешь получить? — спрашиваю, в шутку хмуря брови.
В ответ Бен показывает мне язык. Хватая меня за запястья, он резко тянет на себя, и я чувствую сильную боль в мышцах ног.
— Полегче! — скулю я.
— А чего ты угрожаешь?
С трудом, но мне удаётся вернуть свои руки. Я пинаю Бена в щиколотку, в которую до этого упиралась ступней.
— Я не угрожаю, просто бесит…
— Что? — перебивает меня Бен.
Чуть громче, чем нужно — Антон бросает в нашу сторону внимательный взгляд. Приходится на некоторое время замолчать и сделать вид, что мы увлечены растяжкой, и ничем другим.
Но стоит только Антону отвернуться:
— Бесит то, что я тебя от позора оградить хочу? — Бен задирает подбородок. — Ты же не можешь атаковать. Максимум — оборона, и то, если повезёт.
— Ты меня недооцениваешь.
— Сейчас я — единственный, кто оценивает тебя реально. — Бен вытягивает вперёд руки, призывая меня снова схватиться за них. — Так что не ворчи.
Я тяжело вздыхаю, но к упражнениям возвращаюсь. На этом наш разговор заканчивается вслух, но продолжает вертеться в моей голове. Бен прав. Опять. Снова. Это уже входит в мою ежедневную рутину, что печально: умыться, одеться, поесть, убедиться, что Бен — самый сообразительный из нас двоих.
Нужно с этим что-то делать, пока он окончательно не зазнался, а я — не стала зависимой от его помощи. Нужно приводить мысли в порядок, нужно заново познавать собственное тело.
Будет сложно. Возможно, сложнее, чем было раньше в любой из ситуаций, когда я думала, что всё уже кончено и хуже уже точно не станет.
Каким бы тёмным не казалось дно, всегда есть что-то ниже.
Я вздыхаю. От Бена это не утаивается. Он сводит брови к переносице, но вопроса не задаёт и даже взгляд надолго не останавливает.
Как ему удаётся понимать, когда стоит вмешаться, а когда — промолчать? Да и вообще, с каких пор Бен знает, что такое тактичность?
— После разминки в тех же парах приступайте к спаррингу по любой из знакомых вам техник, — объявляет Антон.
Защитники заметно расслабляются. Если сначала Антон пугал их по причине неизвестности, то теперь, когда он сам раскрыл все свои планы, они могут спокойно погрузиться в родную атмосферу.
Я тоже хочу снова чувствовать это — уют в знакомых местах, комфорт рядом со знакомыми людьми. И не на краткосрочную перспективу в виде мимолётных фантомов прошлой жизни, а надолго. Желательно — на всю оставшуюся.
А иначе, чувствую, недолго мне осталось.
Ноги сами ведут меня к лифту. Теперь пройти к этажу с камерами труда не составляет: сенсорный датчик на двери распознаёт клятву на моём предплечье и загорается неоновым синим по контуру моих пальцев. Металл слегка поскрипывает, когда дверь открывается, впуская меня через свои створки в крохотное помещение.
Десять счётов вниз, и я всё так же не знаю, сколько это в метрах.
За дверьми лифта ничего не изменилось с момента, как я пришла сюда с Ваней, чтобы вытащить Лису; узкий, длинный коридор, состоящий из камер, расходится в две стороны лишь в самом своём конце, синий свет лампочек бьёт в глаза.
Я делаю шаг из лифта, двери которого сразу перекрывают мне отступной путь. Набираю в грудь побольше воздуха и иду вперёд. Приходится рассматривать временного жителя каждой камеры, чтобы найти своего: с отросшими волосами, скрывающими лицо не хуже натянутого на лоб капюшона, с ярко-голубыми холодными глазами, с покрытыми шерстью руками, с когтями, с невинным лицом подростка.
Он мне сегодня снился. Он был одной из химер Христофа, которыми тот управлял, словно марионетками, в прямом смысле дёргая за ниточки. Я, в свою очередь, в этом сне была лишь сторонним наблюдателем. У меня не было возможности вмешаться, а потому приходилось лишь провожать взглядом каждую следующую игрушку Риса, которую он калечил, а после выбрасывал в темноту.
