Останавливаюсь напротив нужной камеры. Мой заключённый сидит на каменном полу, прислонившись спиной к стене, и вертит что-то в руках. Как не пытаюсь разглядеть, что именно, никак не удаётся.
— Тай, — зову я.
— Слушание сегодня в шесть вечера, — отвечает он, не поднимая головы. — До этого я имею права не отвечать на вопросы стражей.
— Знаю, — вру я. — Но я здесь не за тем, чтобы пытаться тебя скомпрометировать.
Тай не реагирует.
— Что с тобой произошло? — продолжаю я. — Почему ты стал преступником?
— Какое тебе дело? — отвечает он вопросом на вопрос.
— Потому что я знала тебя как… обычного парня. Ты одевался словно старый рокер и вёл себя неидеально, но точно не был тем, кого сажали за решётку за что-то большее, чем неуместное поведение.
Медленно, — как мне кажется, даже чересчур показушно, — Тай поворачивает на меня голову. Голубые глаза оборотня гаснут, им на смену приходят обычные человеческие зрачки.
— Как ты могла меня знать, если я вижу тебя впервые в жизни?
— Это долгая история…
— До тех пор, пока я — её часть, мне всё равно интересно.
— Поверь мне, ты не поверишь мне, — говорю я, усмехаясь.
И, что странно, моя глупая шутка производит эффект и на Тая. Он улыбается. Правда, всего на мгновение, но и этого мне достаточно, чтобы понять — парень будет слушать меня, даже если продолжит старательно делать вид, словно я здесь — единственная, кто находится в невыгодном положении.
— Кем является твой отец? — спрашиваю я. Делаю шаг ближе к решётке, останавливаясь практически вплотную к ней. — Мой па… — слово встаёт поперёк горла. Приходится приложить немало усилий, чтобы всё-таки заставить себя его произнести. — Мой папа, кажется, знал твоего…. И, возможно, даже был его другом.
— Мой отец мёртв.
Слова Тая ставят меня в тупик.
— Прости, я… не знала…
— Он умер год назад. Не думаю, что тебя не было настолько долго, чтобы не знать об этом.
Я ничего не помню и ничего не знаю. Это не тупик — это провал. Что мне сказать? Как вести себя теперь?
Опускаюсь на пол, облокачиваюсь боком на прутья решётки, колени обхватываю руками. Тай внимательно следит за каждым моим движением.
— Мне очень жаль, — произношу я. — Но я правда не знаю ничего о твоём отце.
— Он был альфой, его звали Амадеус. Это тебе о чём-то говорит?
Я киваю.
— Его убили свои же. Точнее, та часть стаи, которая не любит вас, стражей. — Тай снова глядит на предмет в своих руках. Если его ему разрешили оставить, значит, это что-то неопасное. Если Тай держит это при себе, значит, это что-то ценное. — Убили из-за того, что он собирался жениться на такой, как вы. Мы с сестрой остались вдвоём. А потом она переметнулась на сторону убийц отца, и я остался один. — Тай сжимает ладони в кулаки.
— Ты напал на меня, потому что хотел отомстить мне в лице всех стражей?
— Ещё одна глупая попытка сделать хоть что-то.… Вот уже полгода пытаюсь, но я не убийца, хоть и не буду врать — желание не оставить от вас и мокрого места слишком высоко.
— Я тебя понимаю.
Тай прыскает:
— Сомневаюсь.
Он бегло осматривает меня. Несколько раз его глаза вспыхивают голубым буквально на секунду. Интересно, о чём он думает?
— Что же произошло с тобой? — наконец спрашивает он. — Почему ты… Ты боишься. И это не что-то временное — страх стал твоим вторым запахом после первого, естественного.
— Все вокруг меня умирают, — говорю я.
И вдруг понимаю — впервые произнесла это вслух.
Вот она — точка невозврата. С этого момента слова имеют вес. Теперь они значат больше, чем когда были призрачной ватой в моих мыслях.
Теперь они настоящие. Теперь они живые.
В отличие от тех, кто по моей вине давно обрёл покой где-то под землёй.
— Умирают те, кто больше меня достоин жить, — продолжаю я. — И я уже никак не могу это исправить.
— Они умирают не из-за тебя, — говорит Тай с лёгким пренебрежением. — А то слишком много чести. Они умирают, потому что кто-то их убивает. Ведь не ты держишь оружие?
Я качаю головой.
— Не я. Но их кровь всё равно просачивается через мою кожу, — я вздыхаю. — И я боюсь, знаешь, больше всего на свете, что это ощущение уже никогда меня не покинет.
Тай ведёт бровью. Даже если он хочет что-то сказать, похоже, делать этого он не будет.
Христоф мёртв, и он остался только в моих воспоминаниях, но всё равно ему удаётся влиять на чужие жизни. И сейчас запястья Тая, как было в моём сне, связаны тонкими нитями безысходности.
Он жив, но эта жизнь даётся ему ещё труднее, чем принятие факта смерти.
Я должна что-то сделать. Если не могу взять под контроль свою жизнь, то, быть может, стоит начать с других?
Я встаю с пола, прикладываю ладонь к межкамерной панели. Тай вскакивает на ноги вместе с тем, как щёлкает замок, оповещая об открытии.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
— Пытаюсь всё исправить, — говорю я. Хватаюсь за прутья решётки и отодвигаю её в сторону, позволяя Таю покинуть камеру. — Я знала парня, на тебя похожего. Он тоже стал тем, кем стал, не по своей вине. Но его мне спасти не удалось, а тебя… Может, шанс ещё есть.
