— Штаб, — подтверждаю я.
— Попробую связаться с кем-нибудь, — говорит Нина. — И если вы оба правы, то…
Нина замолкает. Её глаза белеют, и в этом — моя вина. Вместе с осознанием истины пришло излишнее возбуждение и страх за друзей, оставшихся в штабе.
Моё тело подвело меня. Я подвела Нину.
— Вы чего там замолчали? — спрашивает Бен.
— Тихо, — цыкаю я. — Нина… временно недоступна.
Бен протяжно вздыхает. Ещё секунду Нинины ресницы подрагивают в такт рваному дыханию, а затем она, моргнув, возвращается ко мне.
— Ну что? — спрашиваю я, а сама начинаю нервничать ещё сильнее.
— Не забудь забрать медальон, — шепчет Нина. Меж её бровей пролегает глубокая складка, когда она хмурится. А затем повторяет: — Не забудь. — И снова, но уже словно не мне, потому как отводит взгляд в сторону: — Не забудь.
В этот же момент, перебивая связь с Беном, мне на нарукавник поступает параллельный звонок. Я хватаю Нину за локоть освободившейся рукой, потому что мне совсем не нравится то, как она выглядит. Принять звонок приходится, нажав на нужную кнопку подбородком.
— Да?
— Слав. — Это Даня. — Дядя Дима не стал отменять казнь Кирилла. Более того, он перенёс её. Он считает, что нападение оборотней может быть…
— Перенёс на когда? — перебиваю я.
— Его казнят сейчас.
Разумеется. И Нинино предсказание сразу обретает смысл.
— Уже бегу, — бросаю я, прежде чем отключить одну связь и возобновить другую. — Бен? Ты ещё тут?
— Ага.
— Переводи звонок на Нину. Мне нужно уходить.
— Куда?
— Потом расскажу.
Я вырубаю и этот звонок. Бегло оглядываю Нину.
— Сама справишься? — спрашиваю я.
Она кивает, крепче берясь за оружие. Где-то в толпе сражается Марсель, и я, не находя его взглядом, кричу в воздух, чтобы он подстраховал Нину, а сама пускаюсь бегом до ближайшей стены, где открываю портал в штаб.
Ваня уже успел обрисовать мне предстоящий процесс, поэтому я знаю, что казнь не выставляют на обозрение общественности. Её проводят в небольшом помещении, попасть в которое можно через морг, что кажется мне достаточно ироничным. Несмотря на то, что среди свидетелей казни должны быть лишь исполняющий процесс и фиксирующий его в протоколе, я собираюсь нарушить и этот закон и стать третьей.
Появляясь на нужном этаже и видя Даню в конце коридора у лифта, я сразу оживляюсь.
— Это неправильно, — сообщает он, когда я подхожу. — Мне не стоило тебе говорить.
Его голос едва различим и тонет в окружающем шуме; половину слов приходится угадывать по губам. Гул. Вокруг — самый настоящий гул, словно я стою рядом с проносящимся мимо поездом. Он одновременно везде и словно нигде, словно лишь в моей голове.
— Я должна попрощаться, — отвечаю я.
Лифт идёт вниз только с третьего этажа, заполненного общими комнатами. И здесь до странности пусто. Видимо, противник ещё не успел подняться так высоко.
Но этот гул … Словно сами стены штаба просят о помощи.
— Насколько всё плохо? — спрашиваю я.
А затем замечаю в одной руке Дани пистолет и всё понимаю сама. Когда за оружие берутся пацифисты, пора начинать обратный отсчёт.
— Они, знаешь, оказались в штабе внезапно, — говорит Даня. — Словно пользовались не входом, а порталом. Просто в какой-то момент мы услышали первые крики, и… всё началось.
Даня покусывает губы. Пистолет-то он держит, но сможет ли им воспользоваться? Ох, лишь бы только он не ранил себя самого!
Больше Даня ни слова не произносит. Мы стоим спинами к лифту и лицом к лестнице и коридору, чтобы, в случае чего, сразу отразить попытку нападения, но пока на этом этаже спокойно.
Когда на лестнице появляются тени, я тянусь к мечу, который уже успела спрятать в креплении за спиной. Сначала показывается Валентин, потом Евгений.
Я шумно выдыхаю.
Валентина моё присутствие не удивляет. Он не спрашивает, что я здесь забыла, и не приказывает немедленно уйти. Он просто смотрит, — так, как может только психиатр: без злобы, но с явной надеждой «раскусить», — коротко кивает и обращается к Дане:
— Ваня искал тебя, — рука отца ложится на плечо сына. Я чувствую укол ревности к отношениям, которых мне так и не удалось познать в полной мере. — Прошу вас, держитесь рядом. Мне нужно знать, что вы присматриваете друг за другом.
— Хорошо, пап, — отвечает Даня.
Разворачивается на пятках и бежит к лестнице. За его исчезающей спиной я слежу до самого конца.
— Пора, — напоминает Евгений.
Он же открывает лифт, в который я захожу самая последняя. Привычно бесшумно закрывающаяся дверь сейчас, как мне кажется, хлопает с излишне громким лязгом даже на фоне гула.
— Таня правду говорит: вы, дети, сумасшедшие, — нарушая паузу, произносит Евгений. — Но безумно храбрые. И в вас есть то, чего нет в большинстве взрослых. Самоотверженность, склонность к импульсивным действиям. Думаю, именно поэтому всё на вас и держится. Армия, состоящая из одних лишь подростков. — Евгений ухмыляется собственному утрированному заявлению. — Вы лезете в самое пекло ради того, чтобы спасти чужую жизнь. Ни один взрослый на такое добровольно не пойдёт.
— Самоубийство.
— Что?
