Любимица, дремлющая на оставленных домашних тапочках, услышав мой голос, сразу пробуждается. Вскакивает, бежит в мою сторону, но вдруг останавливается на полпути, реагируя на ещё один раздражитель — шум в кухне.
Я напрягаюсь. Готовлюсь обороняться.
— Я воспользовался ключом, который ты оставлял Славе, — говорит голос.
Его хозяин в поле моего зрения появляется с запозданием. Ваня. В одной его руке чёрная кружка, из которой обычно пил я сам, а в другой — пульт от телевизора. Прислушиваясь, я не различаю больше никаких звуков. Видимо, Ваня выключил его, когда понял, что он в квартире не один.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.
Выходит чуть грубее, чем мне бы хотелось. Я лишь интересуюсь, а слышится так, словно предъявляю Ване обвинение во взломе с проникновением.
Ваня кивает на Лолу, трущуюся о мои ноги.
— Кто-то должен был её кормить. И цветы поливать. Мы с Даней и Славой по очереди ходим. Сегодня вот моя.
Удивительно, как я одновременно и расстраиваюсь, что попал на Ваню, и выдыхаю с облегчением, что очередь оказалась именно его.
— Ясно. — Наклоняюсь, поднимаю кошку на руки. Она принимается тыкаться носом мне в шею. — И я соскучился по тебе, малышка. Прости, что меня не было так долго.
— Заберёшь её?
Когда я снова поднимаю глаза на Ваню, его руки оказываются свободными от любых предметов.
— Мы в ответе за тех, кого приручили.
Ваня согласно кивает.
— Уместно будет спросить тебя, как ты?
Теперь приходит моя очередь отвечать не словами, а жестами. Облизываю губы. Откашливаюсь. Достаточно этого, чтобы показать, что я не хочу говорить на такие темы?
— Только если в ответ ты расскажешь мне о вас, — вместо всего, вертящегося на языке, произношу я, что, в свою очередь, требует от меня удивительной силы воли.
Я не хочу интересоваться о ком-то конкретном, чтобы не выглядеть законченным эгоистом, но одна судьба, что от меня никак не зависит, волнует меня больше всего.
— Со Славой всё хорошо, — сразу выдаёт Ваня.
Он знает. Конечно, он знает. Возможно, лучше меня, Славы и кого бы то ни было ещё. Истинный хранитель. Всё видит, но о многом, до поры до времени, предпочитает умалчивать.
— Она была ранена, — продолжает, хотя я не просил. — Понадобилась мышечная пластика с использованием донорского материала.
Я вида не подаю. Внутри всё холодеет уже после слова «ранена», но я стараюсь скрыть любую эмоцию.
— Кто делал операцию? — спрашиваю тоном специалиста.
И хоть это совсем никакого значения не имеет, если сейчас Ярослава в порядке, вот только операция такая требует профессиональных навыков невероятного уровня, которыми, с каким бы уважением я к стражам не относился, не все хранители обладают.
— Ты знаешь, я бы не подпустил к сестре никого из тех, в ком бы сомневался, — отвечает Ваня.
— Тогда и у меня всё хорошо, — говорю я, потирая Лолу за ухом.
Ваня не реагирует. Стоим друг напротив друга по разные стороны коридора. Молчим, и только урчание Лолы разбавляет затянувшуюся паузу.
— Она по тебе скучает, — протягивает Ваня.
Легко пинает дверной косяк носком ботинка и попадает, не специально, конечно, в то самое место, где под ним по стене давно идёт трещина. Косяк отзывается то ли шуршанием, то ли скрипом. Ваня строит виноватое лицо и делает шаг в сторону.
— Я не уверен, что знаю девушку, о которой ты говоришь, — произношу я.
Одно дело, держать это в себе, а другое — говорить вслух, делиться с кем-то, ожидая, что в ответ последует реакция и не всегда именно такая, какую услышать бы хотелось.
Ваня поджимает губы. Вздыхает. Снимает очки в чёрной оправе, которые редко, но носит. Теперь на меня смотрят два ярко-оранжевых глаза лиса.
Я знаю как минимум троих, кому вынужденное превращение в оборотня стоило жизни. Ваню же можно назвать настоящим счастливчиком — ему оно её спасло.
— Разве кто-то из нас всё ещё остался тем же, кем когда-то был? — спрашивает Ваня, кривя губы в подобии усмешки. — Даже ты… Ты ушёл, потому что изменился. Влас, которого знал я, никогда бы Славу не бросил.
— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Она мне врала. Притворялась тем, кем уже не являлась.
— Она тебе сердце разбивать не хотела. Разве это не считается смягчающим обстоятельством?
— Вспомни, каково было, когда Лена рассказала тебе правду о своей болезни, — напоминаю я. — Ты ведь первое время ненавидел её за то, что она скрывала правду, да?
— Это…
— Слава рассказала мне, что ты приходил к ней. Был сам не свой. Плакал. — Ваня белеет прямо на глазах. Но мне отступать уже некуда, поэтому я продолжаю: — Твоя лучшая подруга умалчивала о своей скорой смерти и врала каждый раз, когда ты спрашивал, как у неё дела. Каково тебе было, Вань?
Обезоруживающее удивление сменяется вспышкой гнева. Теперь лицо Вани покрывается красными пятнами, но ни это, ни возможность моргнуть, а, снова открыв глаза, обнаружить перед собой взбешённого лиса, меня не пугает.
Ваня дышит тяжело. Желваки ходят ходуном.
— Я чувствовал себя преданным, — отвечает он нехотя.
— Нет, — я качаю головой. — Ты чувствовал себя преданным одним из тех, кого считал своей семьёй. И ты скорее бы умер, чем позволил этому повториться.
