Разбившийся в авиакатастрофе бизнесмен очнулся в теле Мирослава Ольховича — последнего отпрыска опозоренного рода. Теперь он должен:Выжить среди княжеских интригРазгадать тайну древней силы в своей крови Вытащить свой род из дерьма Стать лучшим воиномНо самое опасное — вспомнить, почему все боятся Ольховичей. Даже мертвые."Ты не первый, в ком проснулась эта кровь. Но все предыдущие… не выжили."
Пролог: Падение
Я верил всегда в материальное.
В контракты, где красовались шесть нулей, в их плотную, почти осязаемую тяжесть на весу перед подписанием. В холодный блеск стали Rolex, скользивший по запястью, отмеряющий время, которое я научился дробить на прибыль. В выверенный до миллиметра механизм собственного тела, отточенный годами безжалостных тренировок — каждое движение, каждый удар, каждый вдох, подчинённый одной цели: быть сильнее, быстрее, неуязвимее.
Я всегда считал, что смерть — это что-то далёкое. Что-то, что случается с другими. С теми, кто слабее, кто не рассчитал риски, кто не умел держать удар.
Но потом самолёт вдруг затрясло.
Резко, грубо, будто гигантская рука встряхнула игрушечную модель. Мой MacBook, вырвавшись из рук, с глухим стуком врезался в соседнее кресло, оставив на бежевой обивке тёмную вмятину. Кофе из хрупкой фарфоровой чашки выплеснулся на брюки, но я даже не почувствовал ожога — только внезапную, ледяную пустоту в груди.
"Господин Ковалёв, прошу пристегнуть ремни!"
Голос стюардессы дрожал, в нём плескался неприкрытый ужас. Она уже знала. Все они уже знали.
Я медленно повернул голову к иллюминатору.
Сквозь толстое стекло, словно алчные демоны, взметнулись языки пламени. Левое крыло, изломанное, неестественно вздёрнулось к небу, обнажая клубящийся дым и рваные края металла. Где-то внизу, под нами, простиралась бескрайняя синева океана, но теперь она казалась не свободой, а бездной.
В голове, словно удар хлыста, пронеслась единственная мысль, обжигающая, яростная:
"Я не успел подписать контракт на сорок миллионов."
Нелепо. Глупо. Но мозг, годами заточенный на цифры, на сделки, на расчёты, даже сейчас цеплялся за самое важное.
"Чёрт… а ведь сделка с японцами была почти в кармане…"
Почти.
Последнее, что я почувствовал — невыносимый жар, ворвавшийся в салон, сжигающий кожу, лёгкие, мысли.
Потом — тьма.
Абсолютная. Без контрактов. Без нулей. Без Rolex на запястье.
Только тьма.
Сознание вернулось вместе с приступом тошноты, скребущей нутро когтями.
Каждый вдох отдавался резью в рёбрах, будто кто-то вонзил между ними раскалённый прут. Я застонал, но звук застрял в пересохшем горле, превратившись в хрип.
Первое, что я ощутил — холод.
Ледяной ветер бил в лицо, пробираясь под грубую ткань, в которой я был облачен. Зубы стучали так сильно, что казалось, вот-вот раскрошатся. Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось — будто меня переехал КамАЗ, раздавил, а потом кое-как слепили обратно.
– Где я?..
Голос звучал чужим, сиплым, словно я не пил воды несколько дней. Я медленно открыл глаза, и мир предстал передо мной размытым, как сквозь запотевшее стекло.
Низкий, закопчённый потолок.
Грязные брёвна, почерневшие от времени и дыма. В нос ударил едкий коктейль запахов — гарь очага, прелая солома, кислый дух немытого тела и ещё что-то… металлическое. Кровь?
Я лежал не в удобном кресле бизнес-класса, а на жёстких досках, накрытых потрёпанной волчьей шкурой. Её жёсткая щетина впивалась в спину, но даже эта боль казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось в голове.
— Это что, розыгрыш?..
Где самолёт? Где стюардесса с её дрожащим голосом? Где мои сорок миллионов?
Голова раскалывалась, будто после ночи с виски и дурацкими решениями, которые казались гениальными до первого луча солнца. Я сжал веки, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то, но перед глазами лишь мелькали обрывки: огонь, крики, падение…
А потом…
Я опустил взгляд.
И увидел руки.
Но не свои.
Измождённые, с выступающими сухожилиями, иссечённые жёлтыми мозолями — такие бывают у крестьян, годами вцепляющихся в рукоять проклятой мотыги. На запястье не было Rolex. Только грязь под ногтями и тонкие белые шрамы — следы от порезов, которые никто и никогда не зашивал аккуратными нитками в частной клинике.
–Что за чертовщина?!
Я попытался встать, но мир вдруг накренился, и я рухнул обратно
— Мирослав! Опять валяешься, дармоед?! Опять нажрался, падаль?
Голос прозвучал как удар кнута. Я вздрогнул, и в тот же миг в висках застучало — не просто боль, а целая буря обрывков, теней, чужих воспоминаний.
В дверях стоял здоровый детина в потрёпанном кожаном доспехе, с лицом, будто вырубленным топором из дубового корня. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на меня так, будто я был дерьмом на его сапоге.
— Вставай! Княжеский глашатай уже в городе. Если опозоришь род перед другими боярами — сброшу тебя в тот же овраг, где сдох твой отец!
Я сжал кулаки до хруста костей. Пальцы впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы кровавых следов.
"Мирослав?.."
Имя обожгло сознание, как раскалённый клинок.
И вдруг — взрыв.
Не просто воспоминания — целая жизнь, ворвавшаяся в мой разум сокрушительным вихрем.
Бедный клан. Некогда гордый род, чьи воины стояли плечом к плечу с князьями. Теперь — жалкие остатки: разорённые вотчины, сожжённые усадьбы, поруганные святыни.