Позор. Тяжелее любых оков. Отец — княжеский воевода, чьё имя когда-то гремело по всей земле — обвинённый в измене. Его последний путь — по дороге позора, под плевки и улюлюканье черни.
Смерть в ущелье. Не в честном бою, а как пса — с перерезанным горлом, брошенного в каменистую расселину, чтобы даже могилы не было.
И самое главное — я был последним.
Последним Ольховичем.
В голове било молотом, выжигая эту истину в сознании:
Я — Мирослав Ольхович.
Последний отпрыск.
Жалкий.
Безземельный.
Безродный.
Но всё же — Ольхович.
А этот скот, этот выродок в человечьей шкуре — боярин Ратибор.
Мой "опекун", по милости князя.
Вор.
Узурпатор.
Прибравший к рукам последние земли моего клана.
Моего отца.
Моей крови.
Его жирные пальцы сжимали моё наследство — поля, которые возделывали мои предки.
Луга, где паслись наши кони.
Леса, где мы охотились.
Всё — его.
А я?
Я — нищий.
Пьяница.
Посмешище.
Я попытался встать, но удар сапога в ребра швырнул меня на спину, выбивая дух и возвращая в реальность. Надо мной навис мужик в засаленной телогрейке, с пропитым, багровым лицом, как у алкоголика на последней стадии разложения.
– Вставай, кому сказал, вошь…
Голос его хрипел, словно скрип несмазанных колёс телеги. Я попытался подняться, но тело не слушалось, словно чужое. Но инстинкты не спали.
Когда он занёс ногу для нового удара, я перехватил её и резко потянул на себя.
Мужик рухнул рядом, изрыгая проклятия:
— Ты охренел, ублюдок!
Его дыхание воняло перегаром и гнилыми зубами. Я откатился в сторону, чувствуя, как в жилах закипает ярость.
"Кто ты такой, чтобы бить меня?"
Но ответ уже висел в воздухе. Я знал.
Он — мой палач.
Я — его жертва.
Но не сегодня.
Я впился пальцами в грязный пол, чувствуя, как в мышцах просыпается сила.
"Мирослав Ольхович…"
Это имя теперь было моим.
И я не собирался умирать в этой вонючей лачуге.
Ратибор вскочил с земли с рыком, от которого кровь стыла в жилах. Его массивное тело напряглось, как туго натянутый лук перед выстрелом. Глаза, налитые кровью, бешено сверкали в полумраке хаты, отражая тупую, животную ярость.
Из-за потёртого кожаного пояса сверкнуло лезвие – кривой нож, заточенный до бритвенной остроты, с тёмными пятнами засохшей крови на рукояти.
– Я тебе кишки выпущу, щенок! Гнида! – его хриплый рёв наполнил тесное помещение, смешавшись с запахом перегара и пота.
Он бросился вперёд, как разъярённый кабан, нож свистнул в воздухе, описывая смертельную дугу. Я инстинктивно рванулся в сторону, но моё тело – это тело Мирослава – ещё не слушалось как следует. Лезвие чиркнуло по рёбрам, оставив за собой жгучую полосу боли. Тёплая кровь сразу же проступила сквозь грубую ткань рубахи.
И тут –дверь с грохотом вылетела с петель. В проёме, заливаемом резким светом зимнего дня, встали две исполинские фигуры в кольчугах, заляпанных грязью и кровью.
Первый – рыжий детина с лицом, изрубленным шрамами, как поле после битвы – двинулся с пугающей лёгкостью для своего размера. Его мозолистая лапища вцепилась в запястье Ратибора с хрустом ломающихся костей.
– А-а-аргх! – боярин скривился от боли, но рыжий лишь оскалил жёлтые зубы.
Второй воин – чернобородый, с топором, на лезвии которого виднелись свежие следы крови – приставил остриё к шее Ратибора, ровно под кадык.
– Ты че, боярин, княжескую волю забыл? – рыжий прошипел, и его дыхание, пахнущее луком и хреном, обдало Ратибора жаром. – Или тебе напомнить, как князь с изменниками разговаривает?
Ратибор замер. Его багровое, обрюзгшее лицо дёргалось в бессильной злобе. Нож со звоном упал на грязный пол, подпрыгнул и замер у моих ног.
– Сука... – прохрипел он, но чернобородый лишь сильнее прижал топор, и капли крови выступили на его шее.
Рыжий оскалился:
– Ещё слово – и твоя башка полетит вон в тот угол. Понял, боярин?
В воздухе повисло напряжённое молчание. Даже дыхание казалось слишком громким.
И в этот момент за спинами воинов раздался чёткий, холодный голос:
– Достаточно.
И тут в дверном проёме появилась она.
Женщина.
Не просто женщина – живое воплощение княжеской воли. Высокая, прямая как натянутая тетива, она вошла, неспешно переступив порог, и сразу всё пространство сжалось вокруг неё. Темные волосы, заплетённые в тугую косу, лежали тяжелым жгутом вдоль спины. Глаза – ледяные, прозрачные, как февральское небо перед бураном – медленно обвели помещение, останавливаясь на каждом из нас.
Одежда её была простой, но каждый шов, каждая складка говорили о качестве, недоступном простолюдинам. Кожаный пояс с медными бляхами, сапоги из мягкой, но прочной кожи – не роскошь боярыни, но и не холопья рвань.
– Боярину Мирославу нужно умыться и одеться, – её голос резанул воздух, как сталь по кости. Ни повышения тона, ни дрожи – только спокойная, неоспоримая уверенность. – Глашатай ждёт.
Её взгляд – острый, как стрела – скользнул по Ратибору. И в этом взгляде читалось не просто предупреждение. Это был приговор.
"Тронешь его – умрёшь. Сегодня. Сейчас. Здесь."