Вырвавшееся «детёныш» Рахеля не смутило: наверное, он привык к оскорблениям за всю свою жизнь. И всё-таки, почему у него такое лицо? Будь перед ним существо, больше похожее на нечто разумное, Ниэмар решил бы, что неосторожным вопросом причинил ему боль. Но, в самом деле, как может быть плохо или больно какой-то там химере?
— Мама принесла много. Остался один.
Ниэмар несколько удивился, но всё же уточнил:
— А остальные? Ну, те, кто появился вместе с тобой.
Губы парня-химеры задрожали, но он, боясь разозлить «красивое создание», принялся путано объяснять:
— Маме не разрешали. Говорили — много, хотели забрать. Она не послушалась. Сожгли. Меня забрали другие, из пепла.
Завершив эту фразу, Рахель через силу улыбнулся и вновь со странной для чудовища теплотой во взгляде посмотрел на колыбельку:
— Сестре разрешили. Не заберут. Не убьют.
Не то чтобы Ниэмару стало жаль это существо. Просто на какое-то мгновение мелькнула мысль, что в чём-то они похожи… Но рыжий эльф тотчас подавил в себе все странные мысли: не хватало ещё начать сочувствовать неразумной химере вроде Рахеля.
Вестник осторожно приблизился к нервно распрямившей спину Даэлле. Ни одна свеча не горела в комнате, напоминающей обитую серебристо-голубой тканью шкатулку, но представителя рода Ворона не смущала темнота: он чувствовал себя в своей стихии.
— Приветствую вас, регент Даэлла ар Азаир. Рад, что вы согласились на встречу со мной.
— Вам что-то от меня нужно? — делано равнодушным тоном произнесла бесцветная девушка, на деле прекрасно понимавшая, сколь глуп этот вопрос. Вестник не приходит просто так: он всегда желает поведать что-то от имени всего своего таинственного рода.
— Мне хотелось бы узнать: откуда у вас то письмо, что вы предоставили как доказательство заговора?
— Как «откуда»? — стараясь говорить уверенно, отозвалась Даэлла. — Я подозревала главу рода Лиса в дурных намерениях, и потому приказала перехватить одного его гонца.
— И где же тот гонец? — с интересом посмотрел на девушку-регента Вестник. — Могу ли я поговорить с ним?
— Вряд ли. Тот гонец вскоре погиб; возможно, его казнили за утерю столь… специфического письма, — уже не могла отступить старшая из дочерей семьи Ивиор. Вестник покачал головой: сложно было сказать, верит он или словам Даэллы или нет. Наконец, он кивнул:
— Хорошо.
Дверь закрылась за ним, но ещё долго Даэлла вглядывалась в темноту комнаты. Боги, во что же она ввязалась? И почему, почему этот человек делает вид, будто не знает, откуда у неё это письмо?! Ведь совсем недавно он сам, своими руками, вручил его девушке-регенту… Проверял, не проговорится ли она, если её будут допрашивать? Остаётся надеяться, что проверку она прошла.
Противная соломенная подстилка колола кожу, и Ниэмар всё сильнее жалел, что не заплатил тем поганым разбойникам. По крайней мере, сейчас у него была бы нормальная одежда, а не провонявшая духом мерзких дхаллас рубашка и штаны. Или, на крайне случай, эту одежду можно было бы продать — и купить себе нормальное покрывало, сквозь которое не так остро ощущались бы эти поганые колючки! Как вообще можно спать на таком?! Да и ткань одежды слишком грубая. Ах, почему, ну почему ему не позволили забрать хотя бы свой гардероб?! Куда сестра денет всю его одежду — выбросит?! Хотя, куда ей. Она не догадается, разве что ей найдут супруга, менее походящего на размазню и способного приказывать, что делать: без приказов Лиира не станет делать вообще ничего.
Рахель позволил Ниэмару заночевать в предназначенной для ещё не вылупившихся племянников комнате: там, по крайней мере, было чище, чем во всех остальных. Рыжего эльфа это вполне устраивало, но взгляд то и дело наталкивался на колыбель у стены.
Родиться живым мог только один. Второй, если и сможет самостоятельно дышать, будет больным и умрёт, не дожив до совершеннолетия.
Так оно и случилось с тем безымянным ребёнком, чья могила находится во дворе их особняка. Ниэмару не нравилось вспоминать о том, что некогда, ещё до рождения и на краткий месяц после, у него был брат. Их матери с самого начала говорили, что стоит ей вытравить из себя обоих младенцев, не давать им жизнь: ослабшая после долгой болезни, она не могла породить здоровых детей. Но мать отказалась.
Ниэмар раздражённо перевернулся лицом к стене, так, чтобы не видеть этой поганой колыбели, и мысленно проклял себя за чрезмерную чистоплотность. Лучше бы он спал спокойно в какой-нибудь менее чистой комнате, чем постоянно вспоминал.
Сам, лично, Ниэмар не помнил почти ничего: младенцу сложно понять, почему однажды его брат перестал кричать и шевелиться. Но отец до самой старости не мог забыть, повторяя, как молитву, события тех дней.
