– А этот старый феранг – он ведь не сможет прожить долго. Кто знает, как повернется твоя жизнь после этого? Представь, как через несколько коротких лет разлуки ты вернешься богатой вдовой, укутанной в шелка. Представь счастливое воссоединение.
В устах говорившего успокаивающим голосом старика это звучало разумно. Так, словно она действительно могла это сделать и что поступить подобным образом было правильно. Однако затем ей вспомнились полные боли глаза Казима, его окровавленное лицо со следами от кулаков соседей. Она слышала его безумные, полные тоски крики. Девушка задумалась, где он сейчас, одиноко бродящий в холодной тьме с мыслью о том, что его будущее разлетелось на тысячу осколков.
Утром Рамита обнаружила, что заснула у ног гуру Дэва, который и сам задремал, сидя в кресле. Она ощутила на себе взгляд Гурии. Рамита слабо улыбнулась ей, и их глаза встретились. В животе у девушки урчало, а ее мочевой пузырь требовал, чтобы его опорожнили. Жизнь не желала останавливаться. Осторожно встав, Рамита сняла браслет, подаренный ей Казимом в день помолвки, и бережно отложила его. Гурия молча взяла ее за руку, и они тихо отправились вниз, чтобы умыться и встретить новый день.
Прошло два дня, а празднование Ай-Ида все продолжалось. В Северном Лакхе многие исповедовали амтехскую веру – даже здесь, в Баранази, на священной реке. По всему городу раздавался бой барабанов. Гурия отправилась помогать отцу. Казим домой так и не вернулся; его никто не видел уже два дня.
Перед рассветом детей помыли под водокачкой в переулке. Танува принесла душистое мыло, и Рамита с привычной грацией помылась на улице, не показывая обнаженного тела. Помыв голову, она выжала воду из волос. Мать и тетушка Пашинта нанесли на ноги, кисти и предплечья Рамиты рисунки хной, после чего одели в ее лучшее сари. Затем вся семья отправилась на священную реку Имуну, чтобы благословить всходившее солнце и бросить в темные воды цветы календулы. Вокруг них возносили утреннюю молитву другие горожане. На Джае были его чистейшая белая курта[4] и тюрбан, однако выглядел он усталым и угрюмым, то и дело мрачно поглядывая на отца. Рамите хотелось, чтобы он смягчился: его злость все равно не могла ничего изменить, зато поддавала жару и без того накалившимся отношениям в семье. Она и так едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, а от гнева ее брата становилось только хуже.
Омыв пальцы в священных водах Имуны, Рамита прикоснулась ими к своим лбу, губам и груди.
Ночью она смирилась с судьбой, на которую ее обрекли. Ей будет трудно – она все еще не могла думать о Казиме без слез, – но она выдержит. Она взойдет на этот костер, как повелели ей боги. А когда старик умрет, она вернется к любимому Казиму. Ожидание не будет долгим. Она выдержит.
Рамита понимала, что все соседи украдкой поглядывали на них. Отец никому не назвал имя жениха, поэтому пошли слухи. Каждый знал, что Анкешараны подрались с Макани, а теперь расторгли помолвку, которая могла связать их навсегда. Будущий муж Рамиты должен был прибыть сегодня в полдень, и каждая хозяйка, из чьих окон не просматривался их двор, найдет повод для того, чтобы выйти в переулок в назначенный час. Догадок звучало множество, произносимых как шепотом, так и вслух. Какой-то могольский принц увидел Рамиту на рынке и влюбился? Или у нее просто был другой ухажер? Предположений было столько же, сколько соседей, однако правду знали лишь Испал, Танува и Рамита. Этот секрет точил девушку изнутри, хотя, по правде говоря, имя ее будущего мужа было для нее лишь далекой легендой, в которую она с трудом могла поверить.
Шум снаружи перерос в галдеж, когда Джай впустил солдата, пришедшего из дворца бараназийского раджи узнать, из-за чего переполох. Девушка смотрела, как отец успокаивает его и дает ему денег. К облегчению Испала, солдат ушел. Живот Рамиты продолжало сжимать, пока она не направилась к отхожему месту и не вытошнила весь свой завтрак. Она представляла, что думают соседи: «А, уже потеряла невинность, маленькая шлюшка. Кто бы сомневался, что от нее нельзя ждать ничего хорошего». Это было так несправедливо.
Наконец, когда солнце, встав над домами, залило светом их двор, в переулке раздался топот сапог. Разговоры снаружи зазвучали громче, а затем стихли, как и шаги. С пепельно-серым лицом Испал встал и махнул Тануве рукой, чтобы та выпроводила из комнаты детей, пока Джай возился с воротами. Ощущая во рту горький привкус желчи, Рамита вцепилась в руку отца, не в силах сдвинуться с места.
