– У вас найдется ненужная подкова, Денис Васильевич? – повернулся Синицын к Давыдову.
– Поищем, – заинтересовался тот и сделал знак денщику. Тот выбежал из комнаты и скоро вернулся с подковой в руке. Синицын взял и вручил ее Бедряге. – Сможете разогнуть, Николай Григорьевич?
Тот взял, схватился за края, натужился… Ага, счас!
– Не получается, – штаб-ротмистр протянул подкову Синицыну.
– Может, кто другой сможет? – не стал брать ее подпоручик.
Гусары переглянулись, подкова пошла по рукам – с тем же результатом. Предсказуемо.
– А теперь попрошу Платона Сергеевича, – Синицын протянул мне подкову.
Я послушно взял. Сколько раз уже показывал этот фокус! Но народу нравится. Раз – и подкова стала полоской металла. Я бросил ее на стол.
– Впечатляет, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов. – Господь не обидел вас силушкой, хотя по виду не скажешь.
– Французы тоже так думали, пока не попробовали, – пожал я плечами.
Офицеры засмеялись.
– А сейчас как воюете? – продолжил Давыдов.
– Партизаним понемногу. Правда, нам до вас далеко, – перевел стрелки я. – Слава о подвигах отряда Давыдова гремит. Говорят, Бонапарт приказал расстрелять вас на месте, если получится пленить. Только где им! Это вы их в плен берете. Видел в селе очередную партию.
– Было дело, – довольно улыбнулся Давыдов. – Захватили обоз вестфальского полка. Пленили полтысячи солдат при семи офицерах, среди которых полковник и три майора.
– У вас, вроде, тоже пленные есть, Платон Сергеевич? – ехидно поинтересовался Бедряга. – Целых два.
Вот ведь глазастый! И когда только разглядел?
– Мы обычно пленных не берем, Николай Григорьевич, – ответил я. – Эти двое – квитанции.
– То есть? – удивился гусар.
– Подтвердят в штабе, что разгромили их артиллерийские парки, – пояснил я. – Потому и зову квитанциями.
– Оригинально! – засмеялся Давыдов. – А с остальными французами что делаете?
– Кого не убили, прогоняем от дороги. Нам они без нужды – сами сдохнут от голода и мороза. Сами тем временем заклепываем пушки, берем квитанцию и отходим. Так и воюем.
– И много заклепали? – снова влез Бедряга.
– Если общим числом считать, то сорок восемь пушек и четыре гаубицы.
– Сколько? – изумился Давыдов.
– Вы не ослышались, Денис Васильевич, – подтвердил Синицын. – Столько и будет. У нас все учтено и подтверждено взятыми в плен французами.
– Это ж вы целый корпус артиллерии лишили! – покачал головой Давыдов.
– На корпус не наберется, но две дивизии – точно, – поправил я. – А теперь представьте, господа! Испорченные нами пушки никогда не выстрелят по русским войскам. Это ж сколько жизней спасем!
– Почему не берете пушки в трофеи? – спросил Бедряга.
– Во-первых, тащить долго, – стал перечислять я. – Во-вторых, зачем? У русской армии калибры другие. Все равно отправят в переплавку. Мы же, пользуясь тем, что отряд не отягощен трофеями, больше выведем из строя орудий неприятеля.
– Расскажите подробней, Платон Сергеевич! – попросил Давыдов. – Как вы это делаете?
– Господи, как просто! – вздохнул он, после того как я смолк. – Мы вот не додумались.
– Каждый по-своему полезен Отечеству, – утешил его я. – Кто вражеские обозы перехватывает и отставшие части неприятеля громит, кто его пушки портит. Будете писать книгу о партизанской войне, упомяните об этом способе.
– А с чего взяли, что я буду ее писать? – удивился Давыдов.
М-да, прокол. За свои записки знаменитый партизан засядет после войны.
– А кому еще, Денис Васильевич? Во-первых, вы самый успешный командир летучего отряда, – стал перечислять я. – Во-вторых, много лет служили адъютантом Багратиона. Значит, разумеете в тактике и стратегии. Ну, и, в-третьих, пиит, словом владеете как саблей.
– Это точно, – поддержал Бедряга. – Денис Васильевич, спойте нам из новенького. Давно не слыхали.
Ломаться Давыдов не стал. Денщик принес ему гитару. Надо же, с собой возит! Моя в обозе ездит. Давыдов пробежался пальцами по струнам и запел. Слушали его с восторгом. Немудреные гусарские стихи под аккомпанемент гитарных струн в крестьянской избе посреди войны и смерти звучали проникновенно и заходили глубоко в душу. Офицеры аплодировали от души.
– Теперь вы, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов, закончив последнюю песню, и протянул мне гитару. – Порадуете чем-нибудь новеньким? Ваши прежние песни хорошо знаю, их списки по рукам ходят.
Я кивнул и взял инструмент. Что им спеть? Про войну не хочется – надоела. Про любовь? Не та аудитория. А что если? Я пробежался пальцами по струнам.
