Она старалась припомнить этого Виталика, Нориного сына, но выходило плохо – на кой черт ей тогда было обращать на него внимание? Какой-то соседский пацан. «Наверняка дурак! – подумала она. – Иначе объяснить все это нельзя».
В голову лезли и дурацкие мысли – а вдруг это как-то связано с Лизиной квартирой? Вдруг этот Виталий с помощью дуры Светки хочет завладеть теткиной площадью? Ну, тогда он в пролете. Альбина собирается активно принимать участие в дележке наследства. «Все этой стерве мало! – со злостью подумала озабоченная и расстроенная Нина. – Ох, ничего, конечно, хорошего. Снова какое-нибудь дерьмо. Обязательно всплывет, непременно! Ждать от этой идиотки Светки чего-то хорошего? Да бросьте! Ни от Светки, ни от жизни вообще! Плавали, знаем. К нашему берегу – то говно, то палка».
С тяжелым сердцем она вышла на перрон Московского вокзала и пошла пешком. Питер, как все нормальные люди, она обожала и с жадной радостью оглядывала Невский и знакомые места.
Она долго держала палец на звонке, а дверь не открывали. Теперь она так отчаянно забеспокоилась, что покрылась липким потом – что-то случилось. Дочку и внучку убили! Из-за этого чертова наследства!
Никакой логики в ее опасениях не было – потому что никакого наследства еще в принципе нет.
Она прислонилась к стене и заплакала. В эту минуту открылась соседняя дверь, и с громкими криками к ней бросилась внучка.
Нина разрыдалась, схватила девочку, жадно целовала ее и все спрашивала, где мама.
– Мама с Виталиком поехали в магазин. – Маринке надоело обниматься, и она стала вырываться из цепких бабкиных рук. – Мама и Виталик поехали в магазин, – раздраженно повторила она непонятливой бабке, – а мы с
Тут из дверей выплыла Нора и, всплескивая руками, разохалась и тут же бросилась к совсем обалдевшей Нине.
– Ну слава богу, ты здесь! – радовалась Нора, пытаясь затащить Нину в квартиру.
Нина вошла, плюхнулась на табуретку и тихо сказала:
– Ну, вы даете!
Норочка кокетливо, словно извиняясь, развела маленькими ручками с очень аккуратным, бледно-розовым маникюром.
Все, что происходило дальше, Нина обозначила одной фразой – сумасшедший дом.
Вокруг ее дурехи и неумехи Светки и ее плохо воспитанной (приходилось, увы, признать), болтливой и бестолковой внучки крутились – радостно, с воодушевлением, словно выиграв прекрасный и неожиданный приз, умница Норочка и ее благовоспитанный, образованный и очень приличный сын Виталик.
Маринку тут обожали – это было так очевидно, что исчезли все сомнения и дурные мысли, что здесь может быть что-то не то. А к ее бестолковой Светке относились с таким почтением и благоговением, будто в невесты им неожиданно досталась как минимум английская принцесса.
Светка вроде бы не зазнавалась, но вела себя так сдержанно и с таким достоинством, словно и впрямь получила воспитание во дворце, а не в жалкой панельке на последнем этаже дешевого спального района.
Нора, прихватив Маринку на «службу» – «Что ты, Ниночка, какие хлопоты, одно сплошное удовольствие!» – водила девчонку по музейным залам, поила чаем с пирожными в служебном буфете, а после работы
Светка, ленивая и хамоватая соня, драила квартиру, зарывалась в кулинарные книги, выуживая сложные и малодоступные рецепты типа бланманже из сливок (проще – молочное желе) или каплуна по-французски (каплуном, кстати, оказался обычный петух).
Виталик, приходя с работы, протягивал молодой скромный букет и коробочку шоколадных конфет.
Потом все чинно рассаживались за стол, и Светка подавала ужин.
Нина смотрела на все это, широко открыв глаза, – это шоу, как считала она, было таким неправдоподобным и ненадежным, что она все время ждала, что дочь сейчас треснет тарелку об пол, заявив, как ей все осточертели, а внучка выплюнет в тарелку непрожеванное мясо и устроит свою обычную гнусную истерику.
Вот это было бы похоже на правду. А это странное театральное действие, постановка, Нину как минимум очень пугало.
Но ничего плохого не происходило. Так и текло – мирно и благостно. Все обожали друг друга, делали друг другу комплименты, расспрашивали о прошедшем дне и говорили друг другу «большое спасибо».
Поздно вечером, заловив дочь в ванной, Нина прижала ее к стенке и стала жарко, в лицо, задавать хлесткие вопросы, не дававшие ей покоя.
Светка смотрела на мать с недоумением и покрутила пальцем у виска.
– Не веришь? А во что ты, собственно, не веришь? В то, что я могу полюбить? А-а! Я поняла! – Дочь сдвинула брови. – Я тебя поняла! – зло зашептала она. – Ты не веришь в другое! Ты не веришь, что можно полюбить меня! Как же, понятно! Кому нужна такая дура, да еще и с довеском?
Нина с отчаянием махнула рукой и присела на бортик старой облезлой ванны.
– При чем тут это? – вяло спросила она. – Просто… все так стремительно и так… – она помотала головой, – так непонятно. Ты и Виталик – так быстро! Нора и Маринка – кто она ей, наша дурочка?
Светка усмехнулась.
