Худенькая и скромная Нина с короткой мальчишеской стрижкой, так и не научившаяся пользоваться косметикой, совсем не отличалась от местных жителей – она так легко влилась в толпу горожан, что казалось, прожила в этом уютном городке всю жизнь. Впрочем, какая толпа! Понятие толпы здесь было совсем не к месту – люди неторопливо прогуливались, очередей никогда не бывало – ни в продуктовых лавках, ни в промтоварных. Никто не спешил, не обгонял другого, не норовил пролезть первым. Все улыбались друг другу и узнавали в прохожих знакомых. Все здоровались и кланялись при встрече. Сыр и масло покупались уже сто лет в одной и той же молочной лавке, ветчина и вино тоже. В эти лавки когда-то ходили родители Нининого мужа, а теперь ходила и Нина.
В первое время она ловила себя на мысли, что ей постоянно кажется, что она снова что-то не успеет. Не достанет, не добежит, опоздает. Она тут же останавливала себя – замедляла свой быстрый шаг на улице, и ей становилось неловко – казалось, что прохожие удивляются ее резвому бегу. Она одергивала себя, садилась на лавочку или за столик в кафе и учила себя «жить и оглядываться по сторонам».
Впервые она стала думать о жизни – впервые у нее было на это время. Ей становилось страшно от того, как пробежала не первая, а основная часть жизни – нервно, бешено, раздраженно, без оглядки и остановок. Тогда раздражало всё и вся – родня казалась ей пожирателем ее собственной жизни, ее утомительные каждодневные обязательства были для нее наказанием и кошмаром – да, делала все, все исполняла, старалась хотя бы на четверку, но как угнетала эта обязательность, эти обязанности, эта по сути абсолютная каторга. Браки – поспешные, непродуманные… Первый, понятно, молодежный, студенческий. Ну, развалился – обычное дело. Второй… Тут еще хуже – какой-то сумасшедший, нервный, торопливый, хотя сразу было понятно, что он обречен.
Отношения с матерью были вроде и неплохие, но… Как они раздражали друг друга! Матери, прожившей всю жизнь с одним мужчиной, Нинины «шатания» казались ужасными. А Нина отказывалась понимать, как мать могла прощать отцу его измены. Сама Нина едва терпела своих шумных и назойливых теток. А мать – мать всегда стелилась перед отцовской родней. Так считала дочь. Совместное проживание со старой матерью было скорее данью порядочности, чем велением души. И мысли тогда роились страшные – а почему не Альбина? У той же и места, и денег побольше.
Почему всегда я?
Отношения с дочерьми тоже не устраивали – девки выросли наглые и ленивые, понятно, здесь вина только ее, Нины. Но оправдание себе найдется всегда: а попробуй-ка подними их без отца! Не было у нее помощников, не было – по большому-то счету.
Всю жизнь словно тягловая кобыла на пашне.
Сейчас, оглядывась, она испытывала стыд. За свое вечное раздражение на больную и старую мать, за то, что делала все без души и даже порой со злостью. За то, что обрывала ее разговоры, покрикивала, а мать обижалась, конечно. Потом, да, мирились, а Нина все попрекала ее эгоизмом – конечно, тебе-то какое дело, что я три часа по автобусам и магазинам!
Мать снова обижалась и поджимала губы – конфликта никто не хотел, а тепла по-прежнему не было.
И все-таки было так жаль своих молодых, хотя и несчастливых лет. Так бездарно и глупо, так пошло растраченных! И так безвозвратно прошедших.
То, что ей выпало сейчас, то, что ей повезло, она сначала считала какой-то ошибкой. От этого было неуютно. Но со временем она себя убедила, что все это – и нежный и внимательный муж, и огромная прохладная ореховая спальня, и кухня окнами в розовый сад, и этот прелестный тихий городок, где ей так спокойно и сладко, – все это она
И сразу стало легко, сразу все отпустило, и она начала просто жить.
А этому, как оказалось, еще надо было учиться…
А тем временем в Питере – у Светки и Виталика – было все превосходно. Они ждали младенца и купались в любви и счастье. Норочка занималась старшей внучкой, и тут происходили вообще чудеса. Девочка стала практически ангелом. Воспитанная, прелестная, умненькая и начитанная. Нина общалась с внучкой по скайпу и, вглядываясь в нее, не узнавала. Другая речь, другие манеры. Было, конечно, стыдновато – чужая по крови женщина сделала из ее бестолковой и невоспитанной девочки леди.
В Москве тоже происходили чудеса. Альбининого делового муженька посадили. Альбина убивалась недолго, а потом вдруг в ней произошли странные перемены – мужа-вора она прокляла, окрестилась, ежедневно ходила в храм и ездила по монастырям. Шубы свои продала, бриллианты туда же, вынесла из квартиры ценности и антиквариат, деньги отдала на строительство храма где-то под Кинешмой, а остальные отнесла в детский дом. А потом и вовсе уехала туда же, под Кинешму – вместе со своим духовником, получившим там новый приход.
