– Нет, я не связывался с рейхсфюрером Гиммлером или его людьми. С чего бы? Всё, чего я хочу, чего я всегда хотел, чтобы наша семья снова была вместе. Адель, мама, папа – все они в безопасности у людей Сопротивления.
– Реакция зрачков отсутствует. Пульс неизменный, – секунды спустя объявила Яэль.
Феликс моргнул: как? Может, всё дело в ощущении сюрреализма всего происходящего… Даже его тело не может отличить правду от лжи, боль от спасения, настоящих Вольфов от доппельгангеров.
– Кто-то же это сделал. – Мириам ещё сомневалась. Ещё была настороже. – Кто ещё, если не парни?
– Это мог сделать кто угодно. – Яэль отпустила запястье Феликса. Пальцы переместились на виски, сжимая её голову с обеих сторон, словно оттуда можно было выдавить решение. – Должно быть, кто-то из Молотова. Или из Германии. Или национал-социалисты смогли подслушать переговоры и разгадать код «Энигмы».
– Если это так… – Дыхание Мириам больше напоминало шипение. – Что ещё знают эсэсовцы? Яэль, если им известно о планах убийства фюрера, в
– Мы этого не знаем, – сказала Яэль.
– Именно! Мы не знаем! – Мириам пнула пучок соломы. Она уже спрятала нож, но выглядела так, будто была готова кого-нибудь зарезать. – Возможно, мы направляемся прямо в ловушку и ничего об этом не знаем!
Только тогда Феликс заметил комок пластика за ногой Мириам. Шприц-тюбик, который Лука недавно ему вколол, пустой, без морфия. Морфий сейчас, словно золотой рассвет, поднимался внутри Феликса, превращая боль в спокойствие, а ложь в правду.
– У нас есть одно преимущество. – Яэль взмахнула рукой, обводя документы и фотографии. – Хотя лучше всё же рассортировать их в Германии. Нужно как можно скорей сообщить Хенрике и Райнигеру об утечке информации.
Мириам продолжала шаркать ногами по полу, пиная солому, укрывая шприц. Прочь с глаз, прочь подозрения.
– Я пойду найду Луку, – сказала Яэль. – Раз всё прояснилось, можно отправляться в Германию. Согласна?
Некоторым вещам лучше оставаться в тайне.
Лука не двигался. Он сел на ступеньки, уткнувшись лицом в сгиб локтей, да так и продолжали сидеть. Мёртвая собака тоже не двигалась, но её вонь начала пропадать. Удивительно, как легко могут адаптироваться обонятельные рецепторы, на какие уровни отрицания человеческий организм способен…
– Лука?
Яэль. Парень не слышал, как она подошла. Всё в Луке желало поднять голову и поприветствовать её. Всё в нём этого страшилось. Но когда Лука попытался двинуться, оказалось, что он не может. Небеса рухнули. Кто он такой, чтобы сбрасывать их осколки?
Яэль опустилась на ступеньки рядом с Лукой. Рукав её свитера мазнул по его обнажённой руке. Она молчала. Тишина корчилась внутри Луки, изгибалась, извивалась, и вот он уже не мог больше её терпеть.
– Мне жаль, Яэль. Я не знал об экспериментах. Я думал, это трудовые лагеря. Я думал… – Лука остановился. Он больше не мог представить то, во что верил раньше: короткое
Он поднял голову. Большая часть луны решила взять выходной; тот маленький кусочек, который остался, висел сейчас в небе, тонкий и бесполезный, как срезанный ноготь. В его свете Яэль была подобна наброску – волосы, серебром стекающие по плечам, размытые черты. Глаза её были ярким пятном на лице: темные, словно опасность, заострённые эмоциями.
– Ты не знал. Правда? – наконец, спросила она.
Правда. Она была сейчас между ними. Не стена неизвестности, а расщелина, бездонная, бесконечная.
Разве в их отношениях вообще что-нибудь может быть честным, равным?
– Да. И нет. Я никогда этого не знал и слишком боялся узнать. Но страх – не оправдание, и я… я больше не хочу быть трусом. – Лука провёл рукой по волосам, через жемчужный шрам (который теперь казался пустяком), вниз, к основанию шеи (такой пустой без цепочки жетона). – Уже слишком поздно присоединиться?
– Что?
