– Все, – Шарло с наслаждением стащил с головы шлем, сунул оруженосцу и подставил лицо слабенькому ветру, – летом я больше не воюю. Хватит с меня!
– С Лумэнов, похоже, тоже, – хихикнул Рауль Тарве, поглаживая своего иноходца, – такого даже у вас с Мальвани еще не было. Чтоб за пол-оры разгромить целую армию.
– Жара, – засмеялся Тагэре, – мы же северяне, больше просто бы не выдержали, спеклись бы в доспехах, как черепахи. Не ел, кстати? Зверюгу запекают на углях прямо в ее панцире. На Берегу Бивней это весьма уважают.
– Я сейчас и от чего попроще не отказался бы. – Рауль задумчиво потер висок. – А ведьма эта опять вывернулась, надо бы догнать…
– Надо бы, – согласился Шарль, – но вряд ли получится. Иданнэ, впрочем, пробует. Ладно, поехали к Мальвани. Он хотя бы возле речки устроился.
Несмотря на то что жители города Мунта преподнесли ему белого скакуна-четырехлетку, герцог остался верен своему серому в яблоках. Пеплу тоже было жарко, и он ретиво поддержал намерения хозяина перебраться поближе к речке. Свита, оживленно переговариваясь и пересмеиваясь, двинулась следом. В самом деле, бой был таким стремительным и коротким, что никто не успел не только устать, но хотя бы избыть то напряжение, которое всегда охватывает перед схваткой.
Тагэре, Тарве и Мальвани атаковали клиньями, буквально разодрав армию Агнесы на три неравные части, причем таким образом, что ополченцы, оказавшиеся отрезанными от наемников и баронских дружин, немедленно побросали оружие, тем паче герольды Тагэре перед битвой обещали сдавшимся полное прощение. Половина королевских гвардейцев пошла еще дальше, повернув копья против эскотцев и лумэновцев. В это время Мальвани и Тагэре, ненадолго соединившиеся в центре, резко повернули один на север, а другой на юг, вынуждая ифранцев улепетывать к границе, а эскотских наемников и вконец ошалевших арцийцев вырываться из якобы окружения мелкими отрядами, тут же попадавшими под обстрел конных арбалетчиков Тарве, чьей задачей было не позволить беглецам объединиться.
Не прошло и оры, как от двадцатитысячной армии осталось одно воспоминание да куча брошенного оружия.
Эдмон все еще следовал за отцом, с трепетом ожидая, когда тот скажет ему хоть что-нибудь. Все сражение для юноши слилось в какое-то странное мелькание цветных пятен, из которых внезапно вырывалась то оскаленная лошадиная голова, то валящаяся под копыта красно-желтая сигна, то залитое кровью страшное лицо. Все промелькнуло стремительно и неправдоподобно, как во сне. Эдмон старательно направлял коня в гущу сражения, стараясь одновременно прикрывать спину отцу, как будто тот в этом нуждался, и приглядывать за оруженосцем, вздымавшим отцовскую сигну. Про себя юноша представлял, как Алан падает раненый и он подхватывает древко из слабеющих рук. На то, что он спасет самого герцога, воображения Эдмона явно не хватало. Отец казался существом бессмертным и неуязвимым.
Тагэре, наверное, почувствовал взгляд сына и оглянулся, весело сверкнув серыми глазами. Эдмон решился было заговорить, но ему помешал пронзительный вопль, раздавшийся из запыленных кустов.
– Шарло! Это ты?! Я тут! Как хорошо! А она нас не найдет? Ой! Ай!!! Шарло!!!
Эдмон оторопело наблюдал, как отец, давясь от смеха, спрыгнул с Пепла. Невозмутимый Рауль последовал за ним, к таинственным кустам бежали еще двое или трое рыцарей, но их помощь не понадобилась. Ветки несчастного боярышника расступились, и на дороге показался герцог, в руку которого вцепилась самая нелепая фигура из всех, которые Эдмон когда-либо видел.
– Господа, – с нарочитой строгостью провозгласил Шарло Тагэре, хотя глаза его лучились весельем, – поприветствуем Его Королевское Величество.
Агнеса Саррижская не знала атэвскую поэзию, но ее чувства вполне соответствовали стихам великого Сами Абдедина об умирающей змее, с ненавистью грызущей подкову раздавившего ее коня. И что толку, что ей и ее приближенным удалось бежать. Армии больше не было. Короны, владений, власти – тоже. Все досталось Шарлю Тагэре. Уставшие кони медленно плелись среди высоких деревьев, тяжело поводя боками. Сзади жалобно всхлипнул Филипп, и королева хмуро оборотилась на Жиля Фарбье, везшего в седле единокровного брата.
– Он устал, сигнора, – пожал плечами сын Жана, – как и мы все.
Они, видите ли, устали! Эти мужчины, проигравшие битву, изволили устать! Да на что они вообще годны?! Они обещали ей победу, а на деле… На деле даже не удосужились узнать, что Тагэре и Мальвани сговорились и ударят одновременно, причем отнюдь не оттуда, откуда их ждали. А теперь они разводят руками и, гремя своими железяками, с умным видом говорят, что на Тагэре сработала внезапность, позиция была неудобной, Мальвани непревзойденный стратег, а ополченцы всегда ненадежны. Можно подумать, раньше всего этого не было!
