— Просто чтобы мы поняли друг друга. Ты хочешь получить мой совет по поводу того, следует ли освобождать Маркуса Рё из-под стражи или нет. И ты также уверен, что оба варианта возможны для вас.
— Да, — сказал начальник полиции. — У Холе есть свидетель, который говорит, что был с Рё в те ночи, когда были убиты первые две девушки.
— Надёжный свидетель?
— Надёжный в том плане, что, в отличие от Хелены Рё, у этого человека нет очевидного мотива предоставлять Рё алиби. Его надёжность ослабляют данные Отдела по борьбе с наркотиками: упомянутый человек значится в их базе как продавец кокаина в Осло.
— Но не осуждён?
— Мелкий дилер, которого заменили бы в одночасье.
Бельман кивнул. Тем, над кем имели контроль, они не мешали вести свою деятельность. Лучше тот дьявол, которого ты знаешь.
— И какие сомнения? — сказал Бельман, взглянув на свои часы «Омега». Они были непрактичными и громоздкими, но подавали правильные сигналы. В данный момент они сигнализировали начальнику полиции поторопиться, ведь не у него одного был напряжённый график.
— С другой стороны, у Сюсанны Андерсен на груди была обнаружена слюна Маркуса Рё.
— Полагаю, это довольно весомый аргумент в пользу того, чтобы и дальше держать его под стражей.
— Да. Конечно, но существует вероятность, что он и Сюсанна встретились ранее в тот день и занимались сексом — проследить все её передвижения не представляется возможным. Но если они это сделали, то странно, что Рё не упоминал об этом на допросе. Вместо этого он отрицает, что когда-либо был близок с ней, и утверждает, что не виделся с ней после той вечеринки.
— Другими словами, он лжёт.
— Да.
Бельман забарабанил пальцами по столу. Премьер-министры переизбирались только в случае хорошего урожая, образно говоря. Его советники не раз подчёркивали, что он как министр юстиции всегда будет в какой-то мере разделять вину или заслуги за последующие события во всей своей структуре, независимо от того, были ли ошибки или верные решение приняты людьми, которые были в этой же должности при предыдущем управлении. Если бы избиратели подумали, что такое богатое, привилегированное ничтожество, как Рё, легко сорвался с крючка, это косвенно повлияло бы на Бельмана, несмотря ни на что. Он принял решение.
— У нас достаточно оснований держать его под стражей с этой спермой.
— Слюной.
— Да. И я уверен, ты согласен, что совсем ни к чему, чтобы Харри Холе решал, когда Рё следует арестовать, а когда отпустить.
— Не могу не согласиться.
— Хорошо. Тогда, думаю, ты услышал мой совет… — Бельман ждал, пока имя начальника полиции всплывёт в его памяти, но когда по какой-то причине этого не произошло, а интонация начатого им предложения требовала окончания, он вставил, —…не так ли?
— Да, конечно, услышал. Большое спасибо, Микаэль.
— Спасибо, шеф полиции, — сказал Бельман, мгновение повозился с мышкой, прежде чем ему удалось отключить связь, откинулся на спинку стула и прошептал: «
Прим посмотрел на Фредрика Штайнера, сидящего на кровати. Его глаза были по-детски ясны, но взгляд был пустым, как будто внутри был задёрнут занавес.
— Дядя, — сказал Прим, — ты меня слышишь?
Нет ответа.
Он мог сказать ему всё, что угодно, но это не вошло бы в сознание дяди. Следовательно, и ничего не вышло бы. Во всяком случае, не так, чтобы кто-нибудь поверил бы услышанному.
Прим закрыл дверь в коридор и снова сел у кровати.
— Ты очень скоро умрёшь, — сказал он, наслаждаясь звучанием этих слов. Выражение лица дяди не изменилось, он пристально смотрел на что-то очень далёкое, видимое только ему.
— Ты умрёшь, и, полагаю, в каком-то смысле мне должно быть грустно. Я имею в виду, в конце концов, я твой… — он на всякий случай взглянул на дверь, — биологический сын.
Единственным звуком, который был сейчас слышен, был тихий свист ветра из водосточного жёлоба дома престарелых.
— Но мне не грустно. Потому что я ненавижу тебя. Не в той степени, в какой я ненавижу его. Того человека, который взял на себя твои проблемы, который взял на себя заботу о маме и обо мне. Я ненавижу тебя, потому что ты знал, что замышлял мой отчим, что он делал со мной. Я знаю, что ты спорил с ним по этому поводу, я слышал тебя той ночью. Слышал, ты угрожал разоблачить его. И как он угрожал в ответ разоблачить тебя. Вы двое оставили всё как есть. Ты пожертвовал мной, чтобы спасти себя. Спасти себя, маму и семейную фамилию. То, что от неё осталось, — в конце концов, ты даже сам её больше не носил.
Прим полез в пакет, достал печенье, и оно захрустело на его зубах.
— А теперь ты умрёшь, безымянный и одинокий. Ты будешь забыт и исчезнешь. В то время как я, порождение твоих чресел, греховный плод твоей похоти, увижу, как моё имя воссияет на небесах. Ты слышишь меня, дядя Фредрик? Разве это не звучит поэтично? Я записал всё это в своём дневнике, важно дать биографам какой-нибудь материал для работы, не так ли?
Он встал.
