Дед Макар сидел на топчане в уютной сторожке. Его руки в узловатых венах лежали перед ним. Заскорузлые и серые, как вся его жизнь. Он сидел и вспоминал. Страшные картины голода и чахотки. За два голодных года, почитай, полдеревни полегло. Нанятые на сходе мужики из соседнего села выносили и хоронили умерших. Трупы вывозили за околицу на погост прямо на дрогах. Тела некоторых ещё не закоченели и руки, ноги свисали с краёв бедняцких телег. Они мотались, будто плети, когда колёса попадали в очередной ухаб с весенней грязью. Вымирали семьями.
Первый год был большой недород по засухе. Скот резали, отчаявшись прокормить. Особенно жалко было молочных кормилиц – коров. Обессиливали от недоедания мужики, да бабы, а вослед и рахитные дети. По первости спасало хотя и худосочное, но мясо. Может и потому одолевала людей нутряная гниль, что не видели они живой пищи. Полудохлые животные и птицы не годились для полнокровной трапезы. А хилая еда, известно, не сулит здоровья. Зря только скормили им по осени почти последнюю картошку и брюкву. Да и чего там было скармливать! Жужель гороховая, да овощ не толще верёвки. Да ботва, что тот ковыль в поле. От слабости пошла по людям исподволь чахотка.
Руки чахоточных не слушались, ноги тряслись, в груди хлюпало и манило прилечь. Бабка Яшиха, знахарка и повитуха замаялась, поднимая измождённый люд. И потчевала-то водой из кувшина, да заговором, не то молитвой. Детям растирала грудки холодной влагой, и давала питьё на травах настоянное. За ней тенью следовала Валюха-Горюха, помощница и сиделка. Но спасти удавалось немногих. Есть-то было почти нечего. Что и было, отдавали детям, да мужикам, что дрова на зиму готовили и землю пахали по весне. Да только и это лето не больно урожайное сподобилось. Яшиха сокрушалась, когда убеждалась в бесполезности ухода. Коли кто сплевывал, откашлявшись по её просьбе в лохань под рукомойником, а мокрота тонула. Сие была верная примета крайности болезни. И сюда вскорости подъезжали дроги.
Так и пришёл черёд семьи Макара. Дочки сидели на завалинке на весеннем солнышке. От голода и заедаемые вшами они казались некими увядающими былинками. Их тщедушная мать хлопотала подле них, вычёсывая паразитов. Её руки едва шевелились. Потом зашлась в кашле, губы окропились кровью и она прошла-прошелестела лёгким дуновением в хату. Слёзно посмотрела мужу в глаза, будто загодя знала: оставляет детей на него. Две дочки и три сына родила Пелагея, да уж было начала поднимать их на ноги, как случилась эта страшная напасть. Прибралась по привычке на столе и у печи, хотя там и так было пусто, кроме травяного взвара. Душа её иссохлась, измытарилась. Глаза округлились и под ними темнели круги, а заботы всё не покидали. Она было сварила суп из молодой крапивы и лебеды. Но есть не могла. Тихо позвала детей и легла в последний раз. На том и иссякла её женская ипостась, на коей держалась ради детей, семьи. О них пеклась. С тем и отошла. А без матери дом как бы уже сиротский.
Макар Семёнович тоже был плох и всё чаще лежал в ожидании своего смертного часа, когда почуял: смерть вошла в их дом и забрала самое дорогое – душу, коей была его Пелагеюшка. Теперь она лежала рядом бездыханная. И незнакомые мужики с повязками на лицах вынесли её из избы. Как же так, получается, что теперь его черёд… Макар едва встал и выполз вослед ушедшим. Стоял, держась за дверной косяк, пока телега не свернула на другую улицу добирать урожай смерти. Дети смотрели на него. И он вспомнил про суп, что накануне сварила жена. И он понял для себя: надо жить! Чугунок был почти горячий. Похлебали, хотя и впустую, но тут же захотелось отринуть уготованную смерть.
Весна щедро разливала солнышко, обогревая землю. Сочно зазеленела травка. Кое-где, а то и сплошняком зазолотились одуванчики. Тщедушные людишки копали коренья, рвали листья, шелушили еловые шишки. Ссыпали в чугунок и варили. Инда на потребу удавалось вырыть прошлогоднюю картошку на огородах. Её почитали за счастье: овощ придавал сытость и маленько силы.
Немало деревенских сгинуло, но скотину частью сберегли для тех, кто жив остался. Понимали, что это корни их бытия. Не будь на развод тёлочки или курёнка, так и людской поросли конец придёт подчистую. Худая и немощная вся оставшаяся живность теперь паслась на свежей зелени, нагуливалась за зиму. Едва народившимся худосочным детям уже давали пусть не молоко, а молозиво, оставшееся от теляток.
