Из-за женского недомогания Ульяны Назаровны семейство Кайсаровых решило на утреннюю службу не идти. Панкрат Васильевич даже был рад этому — не надо рано вставать и можно воспользоваться случаем поспать подольше. Он знал, что добрая половина его полка сегодня разойдётся по церквам и костёлам, поэтому торопиться было некуда. Но Ульяна Назаровна всё равно подняла его на рассвете, заставила умыться и позволила снова улечься в постель, после того как подполковник пообещал сходить вместе с Кати в церковь на вечернюю службу. Обещание Панкрат Васильевич дал легко. Ему с детства нравилась Служба двенадцати Евангелий, когда свечи зажигают и гасят двенадцать раз. Храм то погружается в полную темноту, то снова озаряется яркими всполохами маленьких огоньков, и это всегда так торжественно и волнительно. Но больше всего Панкрату Васильевичу нравилось выходить с огоньком из церкви и спешить домой, защищая его от ветра. Дома этим освящённым огнём надлежало «запечатать» двери от нечистой силы крестом, выведенным копотью на притолоке. Отец подсаживал маленького Панкратушку, и тот старательно выводил огоньком чёрный жирный крест, а потом с гордостью посматривал на него весь год, представляя, как по ночам целая стая чертей бьётся снаружи в дверь, но почувствовав крест, с воем отчаяния убегает. Панкратушка давно вырос и превратился в лысеющего Панкрата Васильевича, но волнение и радость оставались прежними. Только черти в его воображении потускнели и теперь представлялись жалкими скособоченными фигурами. Снаружи хватало других серьёзных напастей, и от них подполковник старался уберечь свою семью.
Панкрат Васильевич улёгся в постель, но сон больше не шёл. Подполковник лежал и слышал, как загремела на кухне горшками Феоктиста, как его ненаглядная Улюшка тихим голосом отдавала распоряжения Елизару и о чём-то спорила с Кати, как зашуршали тряпки, заплескалась вода — жена с дочерью принимались за уборку. С улицы послышался стук калитки — это пани Катаржина с Ясей направились в костёл на службу. Хорошо им — они у себя дома, в родных стенах, с садиком, где знакомо каждое деревце и каждый кустик. Поскорей бы получить полковника и выйти в отставку, как обещал Улюшке, осесть в Тополином и заняться хозяйством. А там и Кати внучатами бы порадовала. Панкрат Васильевич закрыл глаза, замечтался и незаметно уснул, да так крепко, что не услышал, как зазвонили колокола перед заутреней…
После первого удара колокола вооружённые мятежники как будто оцепенели. Они столько ждали, так готовились к этому моменту и вот… теперь он настал. Время застыло, сжалось словно пружина, а потом, со вторым ударом колокола, рвануло с места и понеслось. Ян Килинский первым сбросил оцепенение. С несколькими большими отрядами он находился недалеко от казарм.
— Кто в Бога верует — бей москаля! — закричал сапожник, вскидывая руку с пистолетом. — До брони!
Его крик подхватили тысячи глоток:
— До брони! Бей москаля!
Этот клич пронёсся по всей Варшаве, и бойня началась. Толпы разъярённых поляков больше не прятались. Они помчались по улицам, вовлекая всё больше и больше людей, начали врываться в дома и церкви. Отряды во главе с Килинским хлынули к казармам. Ян возглавлял движение, и когда навстречу мятежникам выскочил первый офицер, что-то крича и на ходу доставая саблю, Килинский, не раздумывая, всадил в него пулю. Офицер упал навзничь, широко раскинув руки, на его груди быстро расплывалось тёмно-красное пятно. При виде крови первого убитого русского толпа возликовала. Яну больше не надо было вести её за собой — она превратилась в злобное бешеное чудовище, жаждущее крови. Затоптав труп несчастного, толпа разделилась — половина побежала ко входам в казармы, а вторая половина — к стоящей на плацу церкви.
Чтение Часов уже закончилось, началась литургия Василия Великого, когда с улицы донеслись выстрелы и крики.
— Что за шум? Буянит кто-то из наших, что ли? — Александр Авинов с удивлением взглянул на брата. Тот молча пожал плечами и прислушался.
Шум снаружи нарастал, солдаты крутили головами и шушукались, переглядываясь, певчие запнулись, но священник продолжал, как ни в чём не бывало, только повысил голос. Двое других клириков выглянули с удивлёнными лицами из-за Царских врат. Что-то происходило у входа, какое-то волнение, доносились невнятные возгласы и одиночные выстрелы. Шум приближался, крики были слышны совсем рядом, и вдруг разлетелось вдребезги одно из маленьких квадратных окошек, выбитое прикладом ружья. Из проёма грянули одновременно три выстрела. Стоявшие ближе всех к окну гренадеры вскрикнули и начали медленно валиться, но поддерживаемые плечами стоящих товарищей, безвольно обмякли на них.
— Что такое? — закричал священник. — Пальба в храме? Бога на вас нет!
Но тут зазвенели стёкла трёх остальных окошек церкви, и из них тоже прогремели выстрелы. Послышались стон и крики. Священник схватился рукой за плечо, по пальцам заструилась кровь.
— Нас бьют! — закричал Александр.