Тем временем солдаты и офицеры русской армии ни о чём не подозревали. Некоторые продолжали спать, некоторые — уже поднялись и одевались к утренней службе. Третий батальон Киевского гренадерского полка в полном составе собрался на причастие в церкви, устроенной на плацу. Безоружные, с непокрытыми головами солдаты смиренно слушали Часы, предшествовавшие Божественной Литургии. Александр и Сергей Авиновы стояли в центре, зажатые со всех сторон плечами товарищей. В церковь набилось около пятисот человек. Лишь малая часть их исповедалась накануне вечером, поэтому гарнизонные священники решили для остальных провести общую исповедь, чтобы не затягивать службу на долгие часы. Церковь была забита полностью, даже в притворе толпились люди и в дверном проёме. Несмотря на начало апреля, из-за свечей и дыхания нескольких сотен мужчин внутри церкви стало душно и жарко. Четыре маленьких оконца, сквозь которые пробивался сумрачный утренний свет, не открывались, а дверь у правого клироса пришлось закрыть из-за сквозняка, гасящего свечи. Александр то и дело вытирал вспотевший лоб, тяготясь обстановкой и с усмешкой поглядывая на шепчущего молитвы младшего брата. Сергей с большей серьёзностью относился к церковным обрядам, переняв это у набожной матери, и к причастию готовился основательно, полночи читая каноны и правила, в отличие от крепко спавшего Александра. Но пост на Страстной неделе держали оба брата. Переминаясь и откровенно скучая, Александр мыслями перенёсся домой, где по четвергам перед Пасхой всегда дым стоял коромыслом от приготовлений к празднику. Закалывали свинью, наворачивали колбас, тушили в глиняных горшочках, закрытых сверху тестом, мясо с ароматными пряностями. Пекли большие, красивые куличи, и от запаха сладкой сдобы кружилась голова. Он вспомнил, как мальчишкой пробирался в кухню и отщипывал понемногу от сытного жирного теста, за что матушка его неоднократно наказывала как оскоромившегося, и заставляла каяться, стоя на коленях перед иконами. При мыслях о еде у старшего Авинова так заурчало в животе, что услышал брат. Сергей взглянул на Александра укоризненно, мол, потерпи чуток. Но Александр уже погрузился в мечты, как через три дня все грянут: «Христос Воскресе!», и можно будет снова налегать на мясо, яйца и сдобу. А там, глядишь, вернётся куда-то уехавший Алёшка (Тушнев, скрытный до ужаса, наверняка знает куда, но помалкивает, загадочно ухмыляясь), и можно будет закатить такую пирушку… Александр вздрогнул, очнувшись от грёз, сквозь монотонное пение священника донёсся звон одинокого колокола с улицы. К нему присоединились ещё несколько — костёлы созывали народ на заутреню…
Фёдор Тушнев с раннего утра был на ногах. Ему очень хотелось пойти в церковь на службу, но сегодня отделение Алексея должно было заступить на несение дежурства, и корнет хотел лично убедиться, что у них всё в порядке с обмундированием и выправкой. Конечно, можно было назначить кого-то временно вместо Алёшки, но Фёдор чувствовал личную ответственность за подчинённых друга. Скорее бы он уже вернулся! Эх, хорошо капралу! В столице побывает, самого Безбородко вблизи увидит, а может, и государыню. Варшава тоже столица, но чужая, люди здесь другие, хоть вроде такие же как все: о двух ногах, двух руках и голове. Обычные люди, но под их взглядами Фёдор всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Похожие ощущения бывают в темноте, когда чудится, что кто-то крадётся неслышно позади, приближается и заглядывает через плечо. Обернёшься — нет никого, а тягость в душе останется. Фёдору довелось поучаствовать в русско-польской войне на стороне конфедератов, и он видел, как отчаянно одни поляки сражались против других поляков. Вояки из них неплохие, а вот люди они скрытные, себе на уме, в отличие от простодушных русских. Тушневу было тревожно, и приближающийся праздник не радовал. Вот в такие дни, когда не ожидаешь подвоха, и случаются самые большие пакости. Так считал не только Тушнев, но и часть старших офицеров. Поэтому полковой командир приказал негласно, чтобы не вызвать гнев вышестоящих, взять под усиленное наблюдение улицы Старого и Нового города. Отделение Алексея поручик решил отправить патрулировать улицу Медовую, где в особняке, в здании русского посольства, проживал главнокомандующий со своей возлюбленной графиней Залусской. При нём, конечно, состояла круглосуточная охрана, но слишком малочисленная, чтобы противостоять чему-то серьёзному. Так, больше защита от одиночных наглецов и подвыпивших буянов. Хорошо что Медовая — короткая улица. Надо будет по двое кавалеристов поставить в начале и в конце, а трое пусть патрулируют вдоль, но держатся ближе к стенам домов, чтобы не попадаться лишний раз на глаза генерал-аншефу. Фёдор подъехал к конюшне, где семеро подчинённых Алексея уже вывели лошадей и дожидались распоряжений корнета. Все были молоды, лет не больше двадцати пяти, ровесники Алексея. Тушнев окинул их придирчивым взглядом и остался доволен. Сабли на месте, форма сидит идеально.