— На этой неделе я встречаюсь с Томом, — сказала она. — Похоже, теперь он не будет со мной таким напряженным. Возможно, он немного приоткроется. Если он хотя бы просто признает существование…
В этот момент Гарри остановил машину перед ее домом.
— Я не Флетчеров имел в виду, — сказал он голосом, который, казалось, упал на целую октаву.
— Я должна идти, — сказала она, наклоняясь в поисках сумочки. — Мне завтра рано на работу, а насчет сегодняшнего вечера… Это была хорошая идея, спасибо. Думаю, это мне поможет.
Она отвернулась от него и нащупала ручку на дверце, понимая, что он внимательно следит за ней. Она собиралась сделать это очень быстро. Она может бросить ему «Спокойной ночи» просто через плечо, уже идя по дорожке. А дорожка очень короткая, всего каких-нибудь пара метров до крыльца.
Ключ в замке зажигания щелкнул, и мотор замолчал. Открылась дверца водителя. Он намного проворнее ее, он обойдет машину еще до того как она успеет встать. Так и есть, вот и он, протягивает ей руку. Имеет ли в такой ситуации смысл говорить ему, что она справится сама? Видимо, нет. И в любом случае, это был уже новый Гарри. Глаза более темные, он, похоже, даже стал выше. Это был Гарри, который не разговаривал, чьи пальцы крепко держали Эви за руку, когда он торопливо вел ее по дорожке сквозь ливень, под защиту козырька крыльца. Определенно новый Гарри, который развернул ее к себе лицом, чьи пальцы зарылись в ее волосах, чья голова сейчас склонялась к ней… Она закрыла глаза, и мир вокруг потемнел.
О нет, это не могло быть поцелуем. Это была бабочка, коснувшаяся крыльями ее губ, легко присевшая в ямочку на ее щеке, туда, откуда начинается улыбка.
А может, это все-таки поцелуй? Это мягкое поглаживание губ? Это немыслимое ощущение, будто к ней прикасаются буквально во всех местах?
И это определенно не могло быть поцелуем, когда ее уносило в какое-то место, выстланное изнутри черным бархатом. Его руки запутались в ее волосах; нет, одна рука лежала у нее на талии и прижимала ее. Стук капель по крыше крыльца отдавался в голове барабанной дробью. Пальцы гладили ее щеку. Как она могла забыть этот запах мужской кожи; тяжесть его тела, придавившего ее к стене крыльца? Если это был поцелуй, то почему же в уголках глаз закипают слезы?
— Хочешь зайти ко мне?
Неужели она сказала это вслух? Похоже на то. Потому что они больше не целовались, — хотя были настолько близки к этому, что уже не чувствовалось разницы, — а его дыхание обволакивало ее лицо, словно теплый туман.
— Я хочу этого больше всего на свете, — сказал он голосом, который совершенно не был похож на голос Гарри.
Ее ключи лежали в кармане. Нет, они были у нее в руке. Рука эта уже потянулась к замку, но тут ее накрыла его рука и сдержала ее.
— Но… — сказал он.
Ну почему всегда появляется какое-нибудь «но»?
Он отвел ее руку назад и поднес к своим губам.
— Мы еще не ели пиццу и не ходили в кино, — прошептал он.
Она едва смогла расслышать его сквозь шум дождя.
«А еще ты священник…» — подумала она.
— И я не хочу торопить события.
Он отпустил ее руку и приподнял ее подбородок, так что теперь Эви смотрела ему прямо в глаза.
— Это довольно мило, — сказала она. — И очень по-женски.
После этого вернулся прежний Гарри — улыбающийся, обнимающий ее и крепко прижимающий к себе.
— Во мне нет ни капли женского, — прошептал он ей в ухо, — что я только что наглядно продемонстрировал. А теперь, нахалка, давай домой, пока я не передумал.
Когда зазвонил телефон, первой мыслью Гарри было, что он только что заснул и что это должна быть Эви, которая попросит его прийти. Он повернулся на кровати, не в состоянии сообразить, с какой стороны стоит телефон. Знаешь что, скажет он, ну его к черту! К черту пиццу, к черту кино, к черту все остальное, я уже еду!
Нет, не с этой стороны, здесь стоят часы. Показывают 3.01. Он еще раз повернулся и протянул руку за телефоном. Он может одеться за две минуты, добраться до ее дома — еще десять. Так что к 3.15 он может уже…
— Алло, — сказал он, прижимая трубку к уху.
— Викарий? Преподобный Лейкок? — Это был голос мужчины. Пожилого мужчины.
— Да, у телефона, — сказал он.
В животе от разочарования стало холодно. В конце концов придется-таки выходить, но совсем не к теплой женской постели. Кто-то умирает. Смерть и секс — две единственные причины, чтобы звонить кому-то посреди ночи.
— Это Реншоу. Реншоу старший. Меня просил позвонить вам сын.
Тобиас Реншоу, отец церковного старосты, звонит ему в такое время?
— Мой сын извиняется, что не позвонил вам сам и что пришлось разбудить вас, но, боюсь, в церкви Святого Барнабаса необходимо ваше присутствие, причем прямо сейчас. В переулке ждет полицейская машина. Когда приедете на место, вам нужно будет найти старшего суперинтенданта полиции Раштона.
