В большой зале, наполненной густыми клубами едкого дыма, стояли ореховые столы, совершенно черные, скамейки старинной формы, тоже ореховые и вычерненные.
Стены были обиты обоями вроде испанской кожи, бледно-золотистого, а местами темного, поблекшего отлива.
С потолка свисали медные люстры во фламандском стиле, привешенные к балкам, выкрашенным в красный и синий цвета.
Цветные стекла, из кусочков, оправленных в свинец, пропускали в комнату смутный, бледный, колеблющийся свет.
Среди этой претендующей на живописность роскоши теснилась шумная и смешанная толпа, состоявшая из мужчин всех возрастов! Одни играли в карты, в домино и кости, другие просто болтали и смеялись, но все без исключения истребляли громадное количество пива и опалового абсента, покуривая кто сигару, кто папиросу, а кто и трубку.
Это одна из тех таверн, которые называют себя «фламандскими» и которых с некоторых пор в Париже развелось громадное количество. Она находится в самом центре бульвара Сен-Мишель — «Буль-Мишь», как его называют местные жители. Ее больше всего посещают студенты-медики, старички, которые приходят ободриться около молодежи, и «барышни» этого квартала.
Таверна называется «Волна». Почему — никому неизвестно.
Пробило пять часов пополудни — роковой час абсента. «Волна» битком набита.
Молодые люди и девушки, студенты и студентки толпились в таверне и страшно шумели.
Тип студентки еще существует, но это уже далеко не та студентка, так поэтически воспетая лирами Латинского квартала.
В одном из отдаленных и сравнительно тихих уголков таверны сидела группа, состоявшая из дюжины молодых людей: студентов третьего и четвертого курса. В числе их было несколько лиц, находившихся утром в лечебнице на улице de Sante.
Вблизи от них сидел, покуривая папиросу, Аннибал Жервазони с молодым помощником.
Среди студентов шел необыкновенно оживленный разговор.
Наконец среди общего шума возвысился чей-то голос и ясно проговорил:
— Вы знаете, что поляк продал свое заведение?
— Какой поляк?
— Грийский, черт возьми! Грийский, окулист.
— Оно уже стало сильно хиреть в последнее время, и Грийский целый год искал дурака, который избавил бы его от этой обузы и дал побольше денег. И вот, друг мой, он нашел такого дурака.
— Серьезно?
— Очень серьезно! И, вспомни мои слова, что не пройдет и трех месяцев, как этот дурак будет у нас первым и искуснейшим специалистом и станет во главе наших лучших глазных хирургов. Не пройдет и трех месяцев, как благодаря ему лечебница Грийского прогремит на весь мир.
— Черт возьми! Какой энтузиазм!
— Ты не говорил бы так, если бы присутствовал сегодня на утреннем обходе. Ты восхищался бы точно так же!
— Как зовут преемника Грийского?
— Доктор Анджело Пароли.
Аннибал Жервазони, поднявший голову, когда услышал имя Грийского, вздрогнул от изумления.
«Анджело Пароли!» — мысленно повторил он.
— Ты говоришь об Анджело Пароли — итальянце?
— Именно.
— Да помилуй! Ведь это человек без всякой репутации, пользующийся самой дурной славой. Постоянный посетитель грязнейших кабаков, картежник, истребитель абсента, человек, не сумевший удержаться ни на одном месте. Цыган бродячий. Отверженный медицинским миром! Он делает операции, а у самого в кармане бутылка водки.
— Все это сплетни, чушь, недостойная клевета! Уверяю тебя, что Пароли — первоклассный хирург; он имеет все внешние качества человека вполне светского, и я горжусь быть его учеником.
— Пусть будет по-твоему. Но откуда, черт возьми, мог он добыть такую кучу деньжищ, чтобы купить заведение Грийского? Ведь он жил ужасно, перебивался на гроши и обедал только тогда, когда ему везло в карты?
— Я ничего не знаю и знать не желаю. Знаю только, что он — единственный хозяин и глава лечебницы Грийского с первых чисел этого месяца, а Грийский не такой человек, чтобы передать свое заведение, не содрав за это кучу денег.
— Нашел поручителя…
— А вот это может быть.
— Желаю ему всего хорошего. Но только уж я его курсов слушать не буду.
— Тем хуже для тебя. Анджело Пароли — знаменитость, и ты сам рано или поздно должен будешь убедиться в этом.
Аннибал Жервазони слушал с возрастающим интересом.
Все, что он только что услышал, казалось ему невозможным. Как Анджело, которого он считал уехавшим в Англию третьего декабря, смог стать владельцем лечебницы Грийского, о которой они толковали тогда в «Auberge des Adrets»?
Откуда он мог добыть громадную сумму, которую требовал Грийский? У кого хватило глупости одолжить Пароли такие деньги?
Наконец, что все это значит? Как следует отнестись к только что слышанным словам?
Вероятно, это шутка, и поэтому на нее не следует обращать ровно никакого внимания, потому что, если допустить невероятный факт, что Пароли действительно стал владельцем лечебницы, то нет никакого сомнения, что его друг, Аннибал Жервазони, первым бы узнал об этом.
Так размышлял Жервазони, и вдруг его помощник обратился к нему с вопросом:
— Ведь, кажется, этот Анджело Пароли, о котором идет речь, ваш друг?
— Да! Но только все, что говорил сейчас этот студент, кажется мне просто фантазией.
— Почему?
