— Вы знаете, любезный доктор, что я ни в чем не могу отказать вам и поэтому весь к вашим услугам. Вы, вероятно, желали бы, чтобы бракосочетание совершилось в самый короткий срок?
— Да. Я желал бы, чтобы оно состоялось как можно скорее, по причинам, разумеется, вам понятным.
— Вы уже говорили mademoiselle Бернье о том чувстве, которое она имела счастье внушить вам?
— Да.
— И ответ?…
— Сперва слезы, потом выражение благодарности, глубокой, бесконечной…
— Ну, доктор, вы сделаете доброе дело. Надеюсь, что вы будете за него щедро вознаграждены.
Судебный следователь написал мировому судье письмо в несколько строк и вручил его Пароли.
Затем новые друзья расстались.
Пароли был в восхищении от собственной ловкости, которую он только что имел случай выказать в полном блеске.
А между тем по его уходе судебный следователь думал следующее:
«Редко можно встретить таких великодушных людей, как этот доктор. Для насмешников он может показаться глупцом, для меня же он — герой!»
Пароли не терял ни минуты.
С улицы Ренн он направился прямо к мировому судье, передал ему письмо судебного следователя и добился, чтобы семейный совет был созван в течение следующей недели.
Затем он вернулся на улицу Sante, поднялся в комнаты Сесиль и рассказал ей обо всем.
Девушка не могла скрыть радости. Ее до сих пор жестокое и холодное сердце мало-помалу таяло, и в нем появлялся зародыш настоящей страсти к убийце родного отца.
Окончив все дела, вызвавшие его присутствие в Париже, нотариус Вениамин Леройе отправился к своему собрату и другу, нотариусу Мегрэ. Он объявил ему о предстоящем приезде Леона и уговорился о принятии молодого человека в контору Мэгрэ.
После этого Леройе уехал обратно в Дижон, где сын ожидал его приезда с нетерпением, смешанным с беспокойством.
Нотариус возвратился домой в самом отвратительном расположении духа.
— Дело это во всех отношениях еще ужаснее, чем казалось вначале, — ответил он на первые вопросы сына. — Пусть правосудие расправляется тут, как ему угодно, а что касается нас, то мы перестанем говорить об этом. Я отдал в руки моего коллеги, нотариуса Мегрэ, завещание Жака Бернье, которое хранилось у меня. Признаться, я ужасно сожалею, что посоветовал моему несчастному другу составить его.
— Почему, папа? — спросил Леон
— Потому что я поступил как дурак, заступаясь за эту женщину! Она вовсе не заслуживает, чтобы честный человек взял ее под свою защиту! Это просто какое-то чудовище!
— О какой женщине вы говорите, папа?
— Конечно, об Анжель Бернье!
Когда Леон Леройе услышал эти слова, ему показалось, что на сердце его лег тяжелый камень.
— Об Анжель Бернье? — повторил Леон. — И вы говорите, что эта женщина — чудовище?
— Разумеется! Лучше бы было во сто раз, если бы ты никогда не ездил в Сен-Жюльен-дю-Со и не спасал незаконную дочь незаконной дочери. По крайней мере таким образом ни мать, ни дочь никогда бы не перешагнули порога честной семьи Дарвилей. Наши друзья со стыдом будут вспоминать со временем, что приютили у себя этих авантюристок.
Леон Леройе то краснел, то бледнел. На лбу его выступили холодные капли пота, хотя температура в кабинете нотариуса была самая обычная.
Он напрасно искал, какое необъяснимое, роковое несчастье таилось в словах отца, загадочный смысл которых он старался себе объяснить.
— Мне кажется, что все это сон, — произнес он наконец дрожащим от волнения голосом. — Неужели вы говорите о madame Анжель Бернье и mademoiselle Эмме-Розе?
— Так о ком же, если не о них!
— О папа! Как это жестоко! Да разве madame Анжель виновата в том, что она незаконная дочь Жака Бернье, который был вашим лучшим другом? Неужели вы можете вменить это ей в преступление? Даже допустив, что и ее дочь — незаконная дочь, разве можно за одно это казнить ее таким презрением?
Леон говорил с лихорадочным оживлением. Кровь, прихлынувшая к его лицу, клокотала и волновалась. Глаза сверкали ярким блеском.
Господин Леройе смотрел на сына с удивлением и недоверием.
— Однако как ты горячо защищаешь этих женщин! — иронически проговорил он. — Несколько дней назад ты не знал ни ту, ни другую, ты даже не подозревал об их существовании и вдруг теперь говоришь в их защиту с красноречием лучшего адвоката! Но ты тратишь свое красноречие даром, мой мальчик! Ты защищаешь плохое дело!
— Но, однако, папа, можете ли вы сказать, в чем, собственно, вы их обвиняете? Неужели только в незаконном рождении?
— Я лично не упрекаю их ровно ни в чем! Люди, более меня компетентные, представители правосудия обвиняют мать, или, точнее, подозревают, в ужаснейшем преступлении.
— Но в каком же, наконец?
— В соучастии в убийстве Жака Бернье.
Молодой человек громко вскрикнул от ужаса.
— Да ведь это ее родной отец! Это невозможная вещь! Ужаснейшая ложь!!!
— Действительно, это было бы чудовищно! Но, к несчастью, подозрения настолько же основательны, как и сами доказательства.
— Повторяю, папа, что это совершенно невозможно! Уверяю вас, что madame Анжель Бернье — честная женщина, не способная не только на преступление, но даже на дурной поступок.
